— Кто остался в квартире?
— Я. Марек должен был следить за подъездом, а я за тобой, Ника.
— Что ты подсыпала в воду?
— Какая разница? Или понравилось? Смотри, станешь наркоманкой, как твоя сестрица.
Сонино нахальство поражало, она открыто смеялась и надо мной, и над Салаватовым, и над меланхоличным Иваном Юрьевичем. А они прощали, заранее прощали все ее выходки, потому что чувствовали себя победителями: как же, разгадали, поймали. Зря. По лицу вижу: Соня задумала что-то, ох, выскользнет она из цепких рук милиции, как угорь из сети.
— Ты видела то, что хотела видеть. Кстати, падение с четвертого этажа показалось мне делом гораздо более надежным, нежели гипотетическая автоавария. Кто мог знать, что господин Салаватов… — Кокетливый взгляд в сторону Тимура, — вернется? Марек струсил, мне пришлось самой выкручиваться. Вы не представляете, как обидно отступать в шаге от цели! Я не знала, плакать или смеяться: наша жертва оказалась не такой легкой добычей, она снова сумела выкрутиться, а меня едва не поймали на месте преступления.
Год 1905. Продолжение
Николай очнулся ото сна на рассвете, небо за окном из чернильно-черного стало красным, и сон ушел, испугавшись этого неба, раскрашенного кровью. Дальше все проходило быстро и как-то буднично. Охрана принесла горячей воды, чистую одежду, о которой — злая ирония, не иначе, — позаботилась Наталья, завтрак.
Камушевский поел с аппетитом, а вот Аполлону Бенедиктовичу кусок поперек горла стал.
— Ну, прощайте. — Николай по-дружески обнял Палевича. — Скажите, что я не струсил, ладно?
— Скажу.
— Спасибо. И… — Камушевский отмахнулся от охранников, попытавшихся поддержать барина под локоток — в поддержке он не нуждался, гордый слишком. — И еще! Я ее прощаю, скажите?
— Скажу.
— Ее, но не вас. У вас-то, в отличие от меня, выбор был! Вы-то могли поступить иначе, могли остановить ее, и мне могли поверить, поэтому… — Один из охранником потянул Николая за рукав, но Камушевский лишь отмахнулся. Ему очень нужно было успеть сказать, а там он сам пойдет, без помощи охраны, он же не трус, в самом-то деле!
— Поэтому я вас проклинаю! Вас и весь ваш род!
Аполлон Бенедиктович поразился не столько самому проклятью, сколько сумасшедшей улыбке Камушевского, и огню в серых глазах, будто бы сама душа Николая воспылавши праведным гневом, вопила о справедливости. Охрана, отступив к двери камеры, взяла ружья наизготовку.
— Вы, ставши на страже закона и справедливости, этот самый закон предали, вы, зная, что я невиновен, отправили меня на эшафот. Думаете, она будет вас любить? Да она поступит с вами так же, как с Олегом, Янушем, Юзефом и мной. Скоро свидимся, Аполлон Бенедиктович, там, на небе. А детям вашим… Пусть они тоже попытаются свою невиновность доказать, и, если кому удастся, то значит так тому и быть. Значит, я и вас простил. — Николай повернулся к охранникам. — Ну что, господа, идем, время-то уж позднее, не хорошо на собственную казнь-то опаздывать.
— Какую невиновность? — Спрашивая Николая, Аполлон Бенедиктович чувствовал себя на редкость глупо. Господи. Да он же не верит в проклятия, и детей-то у него нету.
— Да хоть какую. — Весело отозвался Камушевский, — бывает, что и за малым грехом наказание большое.
Николай Камушевский не струсил, быстрым шагом, словно спешил умереть, взошел на эшафот, с той же улыбкой счастливого безумца поклонился присутствующим…
Он умер быстро — Аполлон Бенедиктович наблюдал за казнью издали, и после тысячу раз проклинал себя за то, что не уехал еще вечером и за то, что вообще явился сюда. Хотя теперь он мог засвидетельствовать перед кем угодно: Господом, Сатаной или людьми, что порой бывают хуже самого Диавола, что Николай Камушевский не струсил. Не отступил, не плакал, не висел беспомощной тряпкой на руках охраны. Он даже от мешка, который на голову одевали, отказался, и, несмотря на то, что сие являлось нарушением заведенного порядку, палач не стал натягивать мешок силой.
Вот веревка легла на шею, и Николай нервно мотнул головой. Палач затянул петля, поправил узел, спросил что-то — из-за расстояния Аполлон Бенедиктович не слышал слов, только видел, как шевелятся губы — а Николай ответил. Дальше быстро: хмурый человек в мятом костюме зачитывает приговор — опять же до Палевича не долетело ни звука. А потом взмах рукой и тело падает вниз.