Договорить она не успела. А я не успела понять, что происходит. Тимур сидела на корточках у двери. Когда Соня приказала встать — встал. И как-то сразу вдруг оказался рядом с ней. Как-то сразу вдруг получилось, что ее рука, та, с гранатой, угодила в капкан его ладони. Соня сдавленно пискнула, совсем как мышка.
Ненавижу мышей.
А вторая лапа Салаватова ухватила ее за горло.
— Ну и? — Совершенно спокойно произнес он.
Когда Соня достала из кармана гранату, то…
… сердце застучало быстрее… еще быстрее… шум в ушах… кровь ломиться наружу, расцветая в глазах алыми пятнами… пятна заслоняют мир… вокруг слишком много красного… красного, зеленого и белого. Белое лицо, белые волосы и тусклые глаза выплывают из красного мира, а где-то рядом белые пальцы на зеленом теле.
Остановить. Остановить, во что бы то ни стало.
Затылок ломит. Это ярость, как тогда, на зоне. Тогда в руках противника был нож… тогда получилось. И теперь получится.
Сердце съеживается в комок, пропуская удар, а тело само прыгает к бело-зеленому пятну. В руках бьется добыча. Теплая. Пахнет духами и железом.
Черная магия. Где-то в подземелье сознания ютится память, которая утверждает, будто «Черная магия» — плохой запах. Пусть.
Сердце снова стучит. И кровь шумит в ушах. Пальцы онемели. Правильно, в руке — рука, а в той руке граната. Романтика блин.
— Мы — психи. — Печально замечает Сущность.
— Ты — псих. — Вторит ей усталый мужик с тоскливым взглядом брошенного пса.
— Знаю. — Онемевшие губы с трудом пропускают слова.
— Тимур… Тимур, осторожнее. — В зеленых глазах страх. Страх за него? Странно. Раньше с ним такого не случалось, раньше боялся он, а, чтобы вот так… неугомонное сердце подпрыгивает от радости. А в голень врезается острый каблук.
Соня брыкается. Пускай брыкается. Главное, чтобы не вырвалась.
Когда Салаватов сделал это, я испугалась, испугалась до смерти. Господи, ну почему он такой идиот?! Пусть бы она ушла! Пусть бы убралась к чертовой матери! Какое право он имел рисковать собой?! Псих, натуральный псих.
В этой истории чересчур много психов.
А хватка у Тима мертвая. И решительности хватает: когда Соня попыталась ударить в пах, он сдавил горло, так, что у нее дыхание перехватило. А потом, когда она почти потеряла сознание, выволок из палаты. И, думаю, вообще из больницы.
А Иван Юрьевич потом сказал, что Салаватов держал Соню до приезда спасателей.
Граната оказалась боевой.
Господи, как подумаю, что он в любой момент мог умереть из-за своего непробиваемого упрямства, становится плохо.
Соня сидит в следственном изоляторе, а я все еще лежу в больнице.
Зачем она рассказала все, как есть? Время тянула? Хотела усыпить бдительность? Просто, чтобы похвастаться? Не знаю, Соня, как и обещала, молчит. Отказывается сотрудничать. Пускай. Не хочу ничего знать про Соню.
Кукушка иногда заходит. Детали уточнить или просто, чтобы поговорить. Он заходит, а Салаватов нет. Тим про меня забыл.
Точнее, я перестала нуждаться в его защите, а, значит, можно заняться собственной жизнью, предоставив мышь тушканчиковую, младшую сестру бывшей невесты самой себе. Я ведь не пропаду, я ведь теперь богатая наследница.
А еще, что бы там не говорила Соня, я знаю, где спит ангел, осталось лишь проверить догадку.
Сегодня меня выписали. На ноге еще гипс, но рана под лопаткой почти зажила, а, значит, можно домой. Вызываю такси. Жду. В холле пусто. Совсем, как у меня в квартире, правда, в квартире обитают неприятные воспоминания, но, делать нечего, я не имею права навязываться Тиму, я и так ему жизнь испортила.
Медсестра знаком показывает, что такси приехало. Поднимаюсь — с костылями дико неудобно, кто их только придумал — и кое-как ковыляю к выходу.
— Помочь? — Над ухом раздается до боли знакомый голос.
— Тим!
— Только, давай без слез. — Он улыбается, у меня же против воли на глаза наворачиваются слезы. Нет уж, плакать не буду. Ни за что в жизни не буду плакать перед ним. Мне не нужны одолжения, пусть убирается. Пусть убирается к чертовой матери, я же поеду домой и наплачусь вволю!
— Тише. — Шершавая ладонь скользит по щеке. — Что мне сделать, чтобы ты не плакала?
— Ничего.
— Совсем?
— Совсем.
— Тогда поехали домой.
— Не хочу домой. — Совершенно не к месту вспомнились обои, этажерка и картина на стене, после случившегося я не смогу жить в этой обстановке! — Я у тебя жить буду.