— За свечи спасибо, мне легче становится. Ника, девочка моя, если бы ты знала, как мне плохо, если бы ты знала, как мне больно… Я соскучилась, я так по тебе соскучилась! Увидеть бы, обнять, но нельзя.
— Почему? — Этот голос гипнотизировал меня, повесить бы трубку, да не могу, слушаю, словно бандерлог Каа.
— Правила такие. Помнишь, как ты в пятом классе курить пыталась? Я тебя поймала и по губам надавала, а ты еще плакала и просила тетке не рассказывать.
— И ты не рассказала.
— Не рассказала.
Пауза. Я вспоминаю давний случай и заодно пытаюсь сообразить, кому же о нем рассказывала. Выходило, никому. Случай-то ничем непримечательный, пустяк, и ко всему неприятный. А Лара помнит, вернее, напоминает. Значит, все-таки она.
А кто ж еще. Записки, суп в холодильнике, сок и картина — это, значит, нормально, а звонок удивляет. Тут уж либо верить, либо нет.
— Ники, ты же веришь, что это я?
— Верю.
— Спасибо. — Ларин голос терялся среди треска и шума. — Ника, милая моя, мне очень-очень нужна твоя помощь. Ты должна вернуться к Салаватову!
— Что?
— Послушай, у меня мало времени, очень мало. Тимур не виноват. Он не убивал меня, а ты сделала так, что он понес незаслуженное наказание, это плохо, Ника. Ты украла чужую жизнь, и за это потом, после смерти, будешь наказана, понимаешь?
Нет, не понимаю и понимать не хочу. Как это Салаватов не виноват, если он виноват?
— Ты ведь не видела, как он вернулся, правда? Только не обманывай, я же знаю.
— Не видела, но Лара это же он больше не кому!
— Не надо, Ника, ничего не говори, просто поверь, Тим не возвращался, вместо него пришел… другой человек.
— Кто?
— Извини, но сказать не могу. Это против правил. Ника, милая моя сестренка, ради себя… ради меня… не надо никого искать, не надо никому мстить, это неправильно, так нельзя. Не повторяй моих ошибок.
— А что мне делать? — Я совершенно растерялась. Это как если живешь-живешь, а потом вдруг оказывается, что живешь неправильно. Ну совсем неправильно, жить надо было иначе и думать иначе, и все тоже делать иначе, а ты все не можешь отойти от старых мыслей… В общем, тут любой растеряется.
— Иди к нему. Поговори, он простит, Салаватов хороший. Скажи, что я просила приглядеть за тобой. Скажи, что он мне должен.
— Должен?
— Должен. Если станет артачиться, напомни про укол. Скажи, что из-за того укола, который в мастерской, все и началось…
— Какой укол?
— Он знает. — Лара увильнула от ответа. — Ты с ним должна провести шесть месяцев. По месяцу за год.
— И что тогда?
— Тогда тебя простят. Поверь, это очень мягкие условия. Сюда лучше не попадать… грязным.
— А разве я…
— А разве нет? Николь, милая, дорогая моя, сестренка моя, пожалуйста, ради меня, ради памяти обо мне, сделай то, о чем прошу.
— Пойти к Салаватову? — Да меня от одной мысли о нем в дрожь бросает.
— Не просто пойти. Ты должна жить с ним в одном доме, под одной крышей, есть один хлеб, спать в одной постели… если понадобится. Все, что угодно, лишь бы он тебя простил.
— А потом что?
— Потом мы с тобою встретимся. Скоро, я обещаю…
Год 1905. Продолжение
В лесу было по-весеннему сыро. Под зеленым покрывалом мха скрывались не то, что лужи — настоящие моря, ботинки моментально промокли, а еще и сверху капало: и с молодых, полупрозрачных листочков, и с толстых веток, и с порыжевшей за зиму хвои. Невыносимо! Но Палевич упрямо шагал следом за понурым Федором.
— Тут ее нашли. — Ткнул он в кусты по правую сторону тропы. — Она отца схоронила самовольно, на церковь да на кладбище в городе денег-то не было, вот с Василем, который на хуторе живет, и закопали старика в лесу. Василь домой воротился, а она уже после к себе пошла. Дорогу-то с поляны знала, Стася, хоть и незрячая была, но по лесу могла одна ходить, здешние тропинки ей малолетства знакомы.
Федор точно оправдывался за незаконное захоронение в лесу, когда человека зарывают в землю, точно собаку. Небось, ежели б не убийство, то полиция о смерти лесника узнала б не скоро, а во всем порядок быть должон.
Полиция не узнала бы… Мысль завертелась в голове, точно беличье колесо. А что если… Да, в самом деле, скорее всего так оно и есть! Понятно, что оборотень в лесу делал, он прятал тело!
Чье тело? А это еще предстоит выяснить.
— Лес обыскивали? — Уже задав вопрос, Палевич поразился, насколько глупо тот звучит. Как можно обыскать всю эту непроходимую, неуютную чащу, мокрую и враждебную к людям. В городе Аполлон Бенедиктович чувствовал себя несоизмеримо спокойнее, в городе он бы сразу понял, где и что искать, а тут… Куда ни глянь — мох, гнилые прошлогодние листья да прелая хвоя.