— Правильно, гони ее, пока не поздно. — Сущность к женщинам относилась с подозрением и постоянно попрекала Ларой.
— Тебе ведь нужны деньги. У тебя нет. — Ника шмыгнула носом. Господи, такое чувство, что она только и делает, что рыдает в подушку, утром заплаканная, вечером заплаканная. Истеричка, одним словом.
— Нет. — Рассказывать ей о том, что у него есть, а чего нет, Тимур не собирался. Ее логика понятна, раз сидел, вышел, значит, денег нет. Впрочем, в другом случае так бы и было, но ему повезло. Крупно повезло, но не стоит шутить с Фортуной, везение в любой момент может закончиться.
— Вот. — Обрадовалась Доминика. — Я тебе заплачу, хорошо заплачу. И мешать не буду. Я и в квартире убираться могу. И готовить. И… еще что-нибудь. — Сказав про «что-нибудь», она залилась таким густым румянцем, что Салаватов не выдержал и рассмеялся. Да, правду говорят: неисповедимы пути Господни, еще недавно орала, словно кошка ошпаренная, а тут уже «что-нибудь».
— Хорошее предложение, ты подумай, Тим, полный сервис на дому да еще с доплатой. — Захихикала Сущость. — И девочка из себя очень даже ничего такая. Только, мой тебе совет…
— Уже слышал твои советы.
— Что? — Ника часто-часто заморгала, так делают, когда в глаз попадает мошка.
— Ничего. Значит так. Убирать, готовить, это хорошо. Платить… Ну, если тебе деньги девать некуда, можешь и платить, расценки нынешнее тебе известны, я пока не очень хрошо ориентируюсь. Насчет постели…
Ника замерла испуганным котенком. А пускай понервничает. Полезно иногда.
— В качестве жены ты мне не подходишь, в качестве любовницы… подумаю. Хотя… нет, определенно нет. Я более пышных люблю. И блондинок, шатенки не вставляют. Основное правило — под ногами не крутится.
— Идиот. — Прокомментировала Сущность.
— Пока месяц. — Предупредил Салаватов. — Если ты решила поиграть, подставить или я не знаю, что ты там еще себе придумала, но предупреждаю — шею сверну. Ясно?
Ника радостно кивнула.
— Полный идиот.
Год 1905. Продолжение
Комната, в которой должна была состояться приватная беседа походила на дорогую табакерку: маленькая, аккуратненькая, обставленная роскошно и со вкусом. Тут и свечи не чадили. Камушевская присела в резное кресло — почти точную копию того, которое пустовало сегодня в обеденной зале — а Палевичу досталась низкая софа. Неудобно, теперь получается, что пани Наталья смотрит на него сверху вниз, точно на проштрафившегося лакея. Подобного конфузу в его практике еще не случалось, однако же злости или раздражения Аполлон Бенедиктович не ощутил: столь умной женщиной можно было лишь восхищаться.
— Итак, о чем вы хотели спросить?
— О вашем брате.
— Котором. Олег или Николя? — Наталья вздохнула. — Мне не удалось сдержать данное вам слово, к несчастью, Николя снова выпил. Я просто поражаюсь его способности находить спиртное!
— Он стал свидетелем ужасного происшествия. — Осторожно заметил Палевич.
— Да бросьте вы! Николя и раньше пил, неужто еще не донесли? Нет? Я решила, что лучше сама расскажу, как есть. — Наталия говорила быстро, точно боялась передумать. — Вы кажетесь мне человеком достойным, таким, который не станет сплетничать или смеяться над чужой бедой. А Николя — моя беда. Его разбаловали. Ему потакали с детства и во всем. Мама умерла, отец постоянно болел, вот Олег и чувствовал за нас ответственность. А потом, когда заметил, в кого Николай вырос, стал его презирать. А за что, спрашивается? — Тонкие пальчики пани Натальи выбивали нервную дробь на резном подлокотнике кресла. — Олег стал суров и строг, а Николя не мог понять причин этой строгости, страдал и…
— И начал пить?
Девушка кивнула. Бледное лицо и яркие пятна краски на щеках выдавали волнение. А она храбрая девушка, если решилась на подобную откровенность с посторонним, по сути, человеком.
— Николя хотел быть храбрым, как Олег, но он не умел, у него получалось лишь, когда выпьет, тогда он способен на многое. И теперь он, видимо, боялся собственных воспоминаний, оттого и заглушал их вином. Гадость какая!
— Вам нечего стыдиться.