— Процентов девяносто на твоем месте поступили бы точно так же. — Тим убрал руку и мне стало холодно и одиноко без его пальцев.
— Ты знал?
— Знал.
— И что соврала?
— Ну я же не возвращался. — Тим небрежно пожал плечами, словно речь шла о какой-нибудь ерунде, пустяке, не заслуживающем внимания. — Точно не знал, конечно, но предполагал. Ты просто подумала, что это я, верно?
Верно, куда уж вернее. Господи, как же мне… стыдно? Меньше всего это чувство похоже на стыд, а на что оно похоже — сама не знаю. Хочется вернуться домой, закрыть дверь, выключить свет и сидеть, не шевелясь, целую вечность, пока снаружи не позабудут о моем существовании.
— Давай вернемся к нашим баранам. Попробуем немного иначе. Кем были ваши родители?
— Отец ученый, а мама… Я почти ничего не знаю о ней. Я вообще ее не помню.
— Интересно. — Тимур задумчиво потер подбородок. Мне не нравились его вопросы, какая разница, кем были мои родители, если я все равно их не помню.
— А бабушки-дедушки?
Я покачала головой. Наверное, они умерли еще до моего рождения. Лара — вот вся моя семья. Это сложно объяснить постороннему человеку, Тимур вот точно не поймет, я в этом абсолютно уверена. Как можно рассказать словами про особые отношения, которые были между мной и Ларой. Я не просто любила сестру, я ее боготворила, тянулась за ней, старалась стать такой, как она, особенной, неповторимой, замечательной. И раз за разом убеждалась в собственной ничтожности. Ни внешности, ни ума особого, не говоря уже о талантах. А Лара любила меня такой, невзрачной и бесталанной, твердила, будто у меня есть шарм, который важнее красоты, и упрямство с усидчивостью, и таланты, скрытые внутри. Лара была и сестрой, и мамой. Лара была семьей.
Отец вечно в разъездах: экспедиции, семинары, научные конференции, лекции в каких-то невообразимо далеких университетах со смешными названиями… Фактически, он жил за границей, там и умер. Не хорошо, наверное, но мы с Ларой не особо горевали о нем. Да и как можно горевать о человеке, которого практически не знаешь.
Маму я вообще не помню. Она умерла и в доме не любили вспоминать о ней. Воспитанием нашим занималась Василина Антоновна, теть-Вася, двоюродная сестра отца. Превыше всего тетя Вася ценила чистоту в доме, на втором месте стояло питание, на третьем — наша с Ларой успеваемость. Тонкие же материи, навроде мифических талантов, которые следовало выявлять и развивать, оставались далеко за гранью тетиного восприятия. Она гордилась Лариной золотой медалью, шпыняла меня за тройки и устроила форменный скандал, узнав, что Лара с ее медалью не собирается становится ни "дохтуром", ни на худой конец "учителькой". Слово "художник" в исполнении Василины Антоновны звучало почти ругательством. Она даже выпороть Лару грозилась, а та на угрозу наплевала. Лара всегда делала лишь то, что хотела.
Тетя Вася пережила отца на пять лет, она покинула нас, когда мне было уже пятнадцать, и я очень четко запомнила и похороны, и поминки, и свое горе. Горевала по тетушке я совершенно искренне, невзирая на дремучесть и занудность, тетя была человеком родным и любимым. Вместе с ней из дома исчез запах хлорки, аромат пирогов с капустой, возвещавший о наступлении выходных, клетчатый фартук с вышитым на груди цветком и фарфоровая пастушка с комода. Пастушку, невзирая на мои возражения, Лара отправила в мусорное ведро, заявив, что она нестильная и несовременная.
Вместо пастушки на комоде поселилась гнутая блестящая штуковина, похожая на завязанный узлом карандаш-переросток. Штуковина стильная и современная, под стать Ларе, для меня она стала своеобразным символом начала новой эпохи. Жить вдвоем было весело и утомительно. Гости, внезапно нагрянувшие в два часа ночи, музыка и танцы до рассвета, пустые бутылки и гора грязной посуды поутру, гулкая голова и красные от недосыпания глаза… Всего и не упомнишь. На Лариных друзей можно было сердится, Лариных друзей можно было ненавидеть, Лариных друзей можно было гнать вон, хотя на мои крики они не обращали никакого внимания, саму же Лару я могла лишь обожать. И обожала, пока однажды злой человек не украл ее.
Злой человек сидел рядом, и уже не казался мне таким уж злым. Несмотря на все усилия, ненависть к Салаватову угасала, подобно костру под дождем.
— А я тетку вашу не помню совсем. — Признался Тимур.
— Тебя тогда не было.
— Был.
— Нет.
— Да, но ты не знала. Мы с Ларой долго встречались, но в дом она не приглашала. Стеснялась, что ли?
Глупость невероятная, Лара никого никогда не стеснялась, если человек ей не нравился, она просто прекращала с ним всякое общение. Рецепт простой, правда у меня никогда не получалось следовать ему.