Зверь заскулил, теперь уже он скреб по двери так, что та ходуном ходила. А скулеж перерос в рычание.
— Господи спаси и помоги. — Аполлон Бенедиктович перекрестился, правда, не особо надеясь, что сие поможет. Тварь снова заскулила.
— Иди отсюда.
Рычание.
— Иди. Вон. Пшла в лес. — На всякий случай Палевич подпер дверь стулом, защита, конечно, слабая, но на пару минут зверя, ежели тот станет рваться внутрь, задержит. Гораздо больше надежды на револьвер, пули, правда, не серебряные…
Ну уж нет, запугать себя он не позволит! Мысль об оборотне Аполлон Бенедиктович отмел с ходу. Какой оборотень, когда кто-то — ох и тяжко же придется этому шутнику, когда Палевич его отыщет — притащил в дом собаку и науськал ее на следователя. Зачем? Чтобы напугать. Будь на месте Аполлона Бенедиктовича человек более суеверный, он бы на следующее же утро после сего происшествия уехал бы восвояси, а с Палевичем такие шутки не пройдут.
Тварь больше не скулила, не царапалась, но и не ушла. Аполлон Бенедиктович слышал ее тяжелое дыхание и тихое, на грани слышимости, повизгивание, и запах. Псиной воняло так, что глаза слезились.
— Ну и чего ты сюда пришел? — Палевич решил обращаться к зверю, как к мужчине, оборотень, как-никак. Первый страх исчез, оставив после себя усталость и раздражение. Вместо того, чтобы спокойно отдыхать в теплой мягкой постели после тяжелого дня, он вынужден, сидя на холодном полу, беседовать с собакой, а в том, что за дверью именно собака, Аполлон Бенедиктович уже не сомневался.
— Как тебя зовут?
Тварь зевнула, настолько явно и заразительно, что Палевич, не удержавшись, тоже зевнул. Утомленное тело требовало отдыха.
— Ты же не станешь сюда лезть? Правда? Лежи себе за дверью, а я тут посижу, с тобой, чтобы тебе скучно не было.
Зверь заворочался, но бросаться на голос не стал.
— Ты вот скажи, кто тебя сюда привел, а? Молчишь? Ну, молчи, пастью-то говорить несподручно. Хотя, думаю, умей ты разговаривать, побеседовали бы мы неплохо…
Собака вздохнула, Аполлон Бенедиктович тоже вздохнул. Глупо это как-то, не солидно, следовало бы лечь в кровать и заснуть спокойно, дверь-то крепкая, выдержит, а, в случае чего — к примеру, ежели тварь все-таки станет внутрь лезть — Палевич проснется, но страшно же. Чудится, что, пока ты беседуешь с этою тварью, все будет спокойно, а, стоит замолчать иль отойти, и тварь забеспокоится, снова царапаться начнет, скулить, рычать или еще чего похуже. Какой уж тут сон.
— Ведь ты ж не сам явился, правда? В дверь-то постучали сначала, да? Не дождались, правда, пока открою, что странно. В высшей степени странно. Чего уж проще — я открываю, а ты на меня прыгаешь, и конец следствию. Ты не молчи, не молчи, подай голос.
За дверью было тихо. Ушел зверь или затаился?
— Эй! — Аполлон Бенедиктович постучал по дереву. — Отзовись.
Собака на стук не среагировала. Неужто и вправду ушла? Открыть, что ли, проверить? А, если нет? Сталкиваться нос к носу с собакой Аполлону Бенедиктовичу не хотелось, он с детства собак боялся.
— Заснул, что ли?
— Аполлон Бенедиктович?
От неожиданности Палевич едва не нажал на спусковой крючок. А в следующее мгновение сообразил, что это не собака заговорила вдруг человеческим голосом, а пани Камушевская за дверью стоит.
— Аполлон Бенедиктович, с вами все в порядке?
— Пани Наталия?
— Я. — Это простое, спокойное "я" окончательно убедило Палевича, что он не бредит. Или все же бредит, и никакого зверя не было, а все приснилось? С трудом поднявшись с пола — спина внезапно разболелась, видать, с неудобной позы и сквозняков — Аполлон Бенедиктович открыл дверь. А уж потом понял, что делать этого не следовало. Не потому, что за дверью его ждал мифический оборотень, говоривший голосом Натальи Камушевской, а оттого, что вид у Палевича был весьма и весьма конфузный. В мятой пижаме, которая ко всему оказалась чересчур велика и оттого сбилась вокруг тела немыслимыми складками, взлохмаченный, с дикими глазами и револьвером в руке. Увидев оружие, пани Наталия испуганно ойкнула, и Аполлон Бенедиктович смущенно спрятал руку с проклятым револьвером за спину.
— Прошу прощения.
— Что случилось? — Свеча в руке Натальи казалась нестерпимо яркой, точно маленькое коптящее солнце, взобравшееся на вершину восковой горы. Но у солнца не доставало сил отогнать сумрак, оттого вместо света получалась тьма. Палевич не мог смотреть на свечу и не видел ничего за спиной хозяйки дома. Зато видел страх на ее лице, он бежал по щекам вместе со слезами и высыхал солеными дорожками впечатываясь в кожу. Аполлону Бенедиктовичу вдруг захотелось прикоснуться пальцем к дорожке и стереть ее, чтобы проклятый страх больше никогда не касался этого лица. Желание было таким острым, что Палевич отвернулся.