— Там увидим. А теперь спать.
Доминика подчинилась, она всегда была очень послушной девочкой.
Год 1905. Продолжение
Привести пани Наталью в чувство оказалось задачей не из легких: на похлопывание по щекам она не реагировала, нюхательных солей Аполлон Бенедиктович с собою не возил, а холодную воду госпожа Камушевская сочла бы оскорблением. Ох уж эти женщины. Посему Палевич ограничился тем, что, подняв хозяйку дома на руки — она оказалась удивительно невесомой, словно сотканной из предрассветного тумана — положил ее на кровать.
Бедная, бедная девочка, сколько же всего ей пришлось пережить, а сколько еще предстоит. Следствие, судебное разбирательство, не приведи господь, суровый приговор брату и слухи, слухи, слухи… Порою сплетни ранят гораздо сильнее ножа или пули.
— Вайда? — Пани Наталья открыла глаза. — Вайда?
Аполлон Бенедиктович откашлялся, чтобы обратить на себя внимание. А ну как она ничегошеньки не помнит и сейчас закричит со страху? Но госпожа Камушевская, сев на кровати, лишь кивнула, надо думать, благодарила за участие.
— Вайда была здесь? Вы ее видели?
— Нет.
— А я видела. У нее волосы рыжие, помните, я вам рассказывала? — Наталья обняла себя, совсем как маленький ребенок, лишенный родительской ласки.
— Помню. Но ее здесь не было.
— А кто был?
— Никого не было. Вам показалось.
— Да? Знаете, — панночка встала с кровати и, покачнувшись, точно березка под ветром, оперлась рукой о стену, — мне в последнее время часто кажется. Я вижу, а другие нет. И Олег ее не видал, хотя она прямо напротив его стояла. Я предупреждала, но он не поверил, представляете?
— Вы присядьте. — Аполлону Бенедиктовичу было боязно отпускать ее одну, а если снова сознание потеряет, и, не приведи Господь, на лестнице. Или тварь, что дверь поцарапала объявится, или еще чего произойдет. Нет, не доверял Палевич этому дому, больно коварный он, молчаливый и хитрый, того и гляди обманет.
— Голова кружится. И болит. Она в последнее время часто болит, я даже думать не могу. — Камушевская присела на край кровати и, сложив руки на коленях, уставилась на дверь. Страшный взгляд, вроде и смотрит, но Аполлон Бенедиктович голову на отсечение мог бы дать, что пани Наталья ничего не видит. Да и говорила она словно бы не с ним, а сама с собой.
— Болит, болит. Страшно, когда болит. И в доме страшно, пусто, а я не люблю, когда пусто. Почему все уехали?
— Вам плохо?
— Вы добрый. Я бы хотела, чтобы у меня муж был такой же добрый. Мужчины жестоки к тем, кто слабее, даже Николя, когда из себя выходил, мог плохо сделать, а вы не такой. Вы бы никогда меня не обидели. У вас есть жена?
— Нет. — Палевич, словно зачарованный, смотрел в ее глаза. Жена… Когда ему женится-то, а теперь уж поздно, вроде сорок три и не великий возраст для мужчины, и сил полно, а мысль о женитьбе глупой кажется. Да и на ком… Вот если бы такая, как она, чистая, нежная… Пень старый, размечтался на ночь глядя.
— Вы не старый, вы взрослый. — Доверительно прошептала Наталья. — Они другие, глупые, а вы мудры. Жаль, что вы никогда не догадаетесь сделать мне предложение. Никто никогда не догадается. Я ведь с оборотнем повенчаться должна.
— Зачем?
— Чтобы спастись. Если повенчаюсь, он меня пожалеет, а откажусь — убьет, как Олега.
— Глупость.
— Не глупость, — Наталья затрясла головой, и волосы темной волной разлетелись по плечам. Она похожа на Матерь Божию, на все иконы сразу, Господи, помилуй и спаси от этой красоты.
— Если охотник не убьет оборотня, умру я. Знаете, что он сделает?
— Что? — Поскольку Камушевская перешла на шепот, громкий, настороженный шепот, то и Аполлон Бенедиктович заговорил в полголоса, чтобы не нарушить атмосферу.
— Душу заберет, вот. Пока я ее прячу, но он обязательно найдет и отнимет. Вот если бы вы убили его… Убейте. — Серые глаза светились нежностью. — Убейте или заберите меня отсюда, пока не поздно.
Салаватов и сам не знал, чего ждать от этой вылазки на чужую территорию. Наврядли в Лариных вещах, сохраненных Никой, сыщется что-либо ценное, но попробовать стоило. Да и любопытно было поглядеть на жилище Никы.
Ее квартира изнутри походила на… Да ни на что она не походила! Дикие цвета, дикая обстановка — пародия на нормальное человеческое жилье. Тимура эти сине-лиловые обои, фиолетовая люстра и высокохудожественные хромированные трубки вместо нормальной мебели раздражали несказанно. Как можно существовать в подобной обстановке? Не удивительно, что у девочки крыша едет. Да и не подходит внутреннее убранство квартиры к Нике. Вот Лара здесь смотрелась бы гармонично, а Ника… С Никой прочно ассоциировались светлые стены и тяжелая удобная в своей громоздкости мебель, а еще пейзаж с горами или заросшим ряской прудом и много-много милых дамских безделушек, но никак не голые узкие полки и цветные пятна в рамке. Хотя, присмотревшись к картине, Салаватов узнал Ларину руку. Ну, теперь все понятно, девочка, делая ремонт, пыталась подражать старшей сестре, отсюда и это режущее глаз несоответствие между хозяйкой и жилищем.