— К несчастью, даром провидца не обладаю. Да и стоит ли гоняться за проклятым кладом, если…
Юзеф выразительно замолчал. Аполлон Бенедиктович мысленно возблагодарил Господа за подаренное терпение, которого хватило до конца беседы.
Длинный и тяжелый день продолжался. За окном темно, но спать совершенно не хочется. Я уже выспалась, тогда Тимур уговорил лечь, я легла, заснула, а вот теперь, когда наступила ночь, проснулась. Это было неправильно и нелогично, но правильность и логика давным-давно ушли из жизни.
Лежу на кровати под легким одеялом — несмотря на летнюю жару меня трясет, стоит лишь подумать, что могло бы произойти, если бы… Если бы не сумочка. Моя любимая розовая сумочка на длинном ремешке-цепочке, забытая в машине. Тимур вернулся и спас меня. Он снова меня спас, а теперь упорно пытался разобраться в происшествии.
— Итак, давай с самого начала.
— Давай. — Я готова была отвечать на его вопросы столько, сколько понадобится, только бы Салаватов оставался в квартире, с ним спокойнее, в его присутствии Лара не появится, не причинит мне вред.
Салаватов сидит в кресле, вытянув ноги. На коленях — журнал, в руке кружка с чаем, на лбу две вертикальные морщинки.
— Значит, дверь была открыта?
— Была.
— А как ты поняла, что она открыта?
— Нажала на ручку, она и поддалась. Ну, внутрь пошла, как обычно.
— Ты вошла?
— Вошла.
Салаватов нахмурился еще больше, предполагаю, что он сейчас обо мне думает. Сама думаю примерно то же. Дура я, последняя идиотка, следовало бежать прочь и как можно дальше, а не соваться внутрь. С другой стороны, кто мог знать? Никто. И, если бы не сумочка, забытая в машине, Тимур не вернулся бы, а я… Он утверждает, будто я собиралась спрыгнуть с балкона. Не помню. В голове ватный шарик, мятый, перекрученный, и болезненный. Шарик есть, а воспоминаний нет.
— Она была в квартире? — Тимур специально не называет имя, щадит мои нервы, спасибо. Он вообще хороший, он меня спас, а я плохо думала о нем, теперь стыдно.
— Она была в квартире? — Тимур терпеливо повторил вопрос. Я сегодня такая рассеянная, просто жуть.
— Нет. Мне показалось, что в квартире никого не было, я еще решила, что это ты дверь не запер.
— Дальше.
Дальше? А дальше я почти не помню. Кажется, выпила воду и почувствовала запах «Черной магии».
— Какую воду? Из-под крана?
— Нет. На столе бутылка стояла, «Бонаква». Холодная. — Тело согласно отозвалось, оно тоже помнило вкусную холодную воду, утолившую жажду. На улице-то жара, пить хочется постоянно, и тогда тоже хотелось.
— Погоди. — Велел Салаватов, поднимаясь, ушел на кухню. А я вот хочу встать, но не могу — голова кружится, что твоя карусель. Это, наверное, от жары и нервов. Вот с нервами у меня определенно проблемы, а что, если ничего не было? Что, если Лара привиделась и это я сама на балкон пошла? Я, наверное, с ума схожу.
Тимур вернулся и мрачно сообщил.
— Бутылки нету.
— И что? — Он обижается, что я выпила его воду? Да вряд ли, он на жлоба не похож, Салаватов вообще не жадный.
— Если ты пила воду, то должна была остаться бутылка, но ее нет. Либо бутылку забрали, либо… — Он опустил глаза. Понятно, либо у меня галлюцинации и ярко выраженное стремление к суициду.
— Ни на кухне, ни в мусорном ведре, ни, как я полагаю, вообще в квартире.
— Она забрала ее с собой. — Ляпнула я первое, что пришло в голову, только потом сообразив, что призрак — если я видела именно призрак — вряд ли способен уносить материальные вещи. Выходит, я сумасшедшая.
— Знаешь, — Тимур, присев на кровать, поправил одеяло, — я тебе верю.
— Веришь?
— Верю. Ты не сошла с ума, хотя, придется. — От его улыбки меня бросило в дрожь.
Пока Ника спала, а спала она довольно долго — сказались шок и неизвестная дурь, которой ее напичкали — Тимур обыскал сначала квартиру, потом лестничную площадку и, в конце концов, двор. Пусто. Впрочем, он и сам толком не знал, что хочет найти. Что-нибудь, пустяк, подтверждение реальной опасности, угрожающей Нике. Нет, конечно, трюк с балконом — это уже чересчур, не станет она рисковать, да и зачем. С другой стороны, Ника вполне могла специально «забыть» сумочку, а потом разыграла спектакль. Талантливо.
— Ну, чего молчишь?
— А чего сказать?
— Хоть чего-нибудь. Я прав или не прав.
— Не знаю. — Искренне ответила Сущность.
Проснувшаяся Доминика являла собой зрелище столь жалкое, что Тимуру стало стыдно за мысли. Ее едва не убили, диким, извращенным способом, а он, вместо того, чтобы утешить, успокоить, спрятать в конце концов, пристает с вопросами, заставляя наново переживать ужас. Но Салаватов упорно продолжал спрашивать: жалость, жалостью, но пока он не выяснит, что творится вокруг Доминики, она будет в опасности. А она неплохо держалась, послушно вспоминала каждый свой шаг, каждую мелочь. Постепенно Тимур нарисовал картину событий: за ними следили. Правда, еще вопрос, кто следил и за кем: за Никой или за ним самим. Но следили. И, когда он высадил Нику у подъезда, убийца решил воспользоваться ситуацией.