Ларе бы понравилось.
Завтра предстоит встреча с нотариусом — адрес конторы Марек продиктовал. И я бродила по квартире, сжимая в руке клочок бумажки. Что скажет нотариус? Наверное, сочтет меня везучей, а я не везучая. Я по жизни не везучая, и тут наследство. Стыдно признаться, но горя я не ощущала: нельзя горевать о человеке, которого совсем не знал. Горе осталось там, в глубоком детстве, в вопросах, упорно задаваемых отцу и Ларе, в зависти к другим детям, у которых были оба родителя, в чувстве собственной неполноценности, в одиночестве… Черт, я и не предполагала, что в моем прошлом столько всего, как-то не привыкла задумываться.
И сегодня не буду, все, хватит жалеть себя, лучше заняться подготовкой к встрече. Во-первых, паспорт: нужно же будет как-то доказать, что я — это я. Паспорт в сумочке, документы я всегда ношу с собой. Во-вторых, костюм. В черном я упарюсь, да и траур в данной ситуации будет выглядеть лицемерием. Изумрудно зеленый из легкого шелка чересчур легкомысленен, а вот темно-песочный со строгой юбкой и пиджаком очень даже хорош.
Креветки, пиво, чипсы и прочие мелкие радости жизни отступили на второй план. Да и до креветок ли, когда в моей жизни впервые произошло чудо, пусть оно и с горьким привкусом чьей-то смерти. Пускай я цинична, пускай равнодушна к чужому горю, пуска не испытываю печали или тоски по умершей женщине, которая приходилась мне матерью, но я такая, какая есть.
Посоветоваться бы… С кем? Подруг у меня нет, друзей тем более, один только Салаватов, не друг, не приятель и уже не коллега. Но он не откажет, я ж не денег попрошу, а всего-навсего совета.
Снова зазвонил телефон. Марек? Или Тимур? Интересно, каков Марек из себя, наверное, красив, как сволочь, мужчина с таким голосом не имеет права на стандартную внешность. Если это он, надо будет договориться о встрече.
Это был не Марек. И не Тимур. И не Лара.
— А позовите Нику! — Попросил звонкий детский голос.
— Я слушаю.
— Здравствуй. — Ребенок оказался вежливым. Я же мысленно перебрала всех своих знакомых, пытаясь угадать, чье это дитя и чего ему от меня надо.
— Здравствуй. Как тебя зовут?
— А тебе зачем?
— Ну… Не могу же я с тобой говорить, не зная твоего имени.
— А ты не говори, говорить буду я, ты слушай.
От подобной наглости я онемела.
— Слушай, слушай, Ника-Доминика, ты должна слушать, если хочешь жить, конечно. Ты убегала, ты пряталась от меня, я огорчен. Да, да, я огорчен, мерзкая девчонка! — Детский голосок звенел от злости. — Но тебе не убежать. Тебе не спрятаться…
— Ты кто?
— Никто. Я — никто и ты никто. Скоро мы будем вместе там, где спит ангел.
— Какой ангел?
— Под землею, под травою, под полярною звездою… — продолжал измываться незнакомый ребенок. — Ангел смерти спит. Заглянув в его могилу, ты отыщешь лотос черный…
— Какой лотос! Прекратите!
— Не перебивай. — С укоризной произнес голос. — Ты плохая девочка, если перебиваешь, ты никогда не найдешь могилу ангела, а, значит, умрешь.
— Иди ты…
— Ангел добрый, ангел слабый, спит спокойно, видит сны. Лотос черный очень нужен. Если хочешь жить — ищи. Баю-бай, баю-бай, спи скорее, засыпай… скоро ты увидишь самый замечательный из снов. Кстати, твоя сестра догадалась, где спит ангел, но она молчала… Молчала и молчала… А потом взяла и соврала. Пришлось ее убить. Плохая, плохая художница солгала… Да, да, она мне солгала… дважды… говорила, где искать, я не нашел… говорила про дневник, а, оказалось, никакого дневника нет, в тетрадке всего одна страница заполнена, как она могла мне лгать?
— Ты убил Лару?
— Много крови было. — Печально заметил ребенок. — А все без пользы, все даром, она так и не сказала, где спит ангел. Но ты узнаешь. Ты догадаешься. Ты — ее сестра, настоящая сестра, а, значит, сумеешь.
— С чего ты взял? — Мир в очередной раз кувыркнулся с ног на голову. Мир — песочные часы, а я — песок, который вынуждают сыпаться из одно стеклянной колбы в другую, совершенно не задумываясь, что от этих превращений я скоро с ума сойду. — Лара была умнее меня.
— Тогда ты умрешь. Грустно… Да, да, очень-очень грустно… Снова будет много крови… Даю тебе неделю.
— Где мне вообще искать этого ангела? — Больше всего мен поражало собственное спокойствие, от таких разговоров впору в истерику ударится, а я ничего, слушаю и даже вопросы задаю, только вот ощущение чудное, словно бы я — и не я вовсе. — Откуда он взялся?
— Из прошлого. Из далекого-далекого прошлого…
— Когда по земле бродили мамонты и люди, вооружившись каменными топорами, охотились на них.
— Шутишь. Смеешься. Плохо смерти не бояться. — Заметил голос, он больше не походил на детский, скорее на голос маленького злого карлика, который, вынырнув из сказки, пытался теперь склонить меня на сторону зла. — Придет она и будет поздно.