Нет, так я никогда не найду ни могилу, ни лотос. Может, если поехать на остров, ситуация прояснится? Наверное. Интересно, Лара бывала там или нет? Думаю, бывала, иначе как она догадалась? Телефонный террорист упомянул, будто Лара дважды солгала, один раз когда сказала, где искать, а гадкий карлик ничего не нашел, и второй, когда упомянула про дневник.
Дневник! Ну, конечно! У меня испарина на лбу выступила от осознания важности сделанного только что открытия. Карлик не знает про дневник, а я знаю. И я могу расшифровать! Должна же была она хоть какую-то подсказку оставить!
Идея требовала немедленного воплощения, да и все равно не спится. Стараясь не разбудить Тимура, я вышла в коридор — точно помню, что засовывала дневник в пакет, там он и обнаружился. Устроиться решила на кухне, а, чтобы не так грустно было читать Ларины записи, поставила чайник, и занялась делом.
Вот расшифрую дневник к утру, узнаю все и пойду в милицию, пусть ловят карлика, как-никак он признался в совершенном убийстве, а еще мне угрожал. Мысль о возмездии согревала лучше чая, и работа спорилась.
— Не спится? — На кухню заглянул Тимур. Все-таки разбудила, а ведь так старалась не шуметь. Салаватов был сонный, взъерошенный и слегка растерянный, точно сурок, который вышел из спячки и обнаружил, что на улице еще зима. Он широко зевнул, лениво потянулся и только после этого спросил:
— Что делаешь?
— Ничего, иди спать. — Делиться Лариными откровениями не хотелось. Ладно я, я с пеленок усвоила, что глупая, некрасивая, никчемушная и вообще непонятно для чего живу, поэтому и к записям отнеслась спокойно. А Тимура жалко, он подобного отношения не заслуживал. Пусть уж остается в счастливом заблуждении относительно моей сестры, пусть думает, что она его любила.
— Иди спать. — Повторила я.
Удивительно, но Тимур послушно поднялся, зевнул, да так заразительно, что и у меня непроизвольно челюсть вниз поехала, и приказал напоследок:
— Ты тоже иди, нечего здесь…
Что именно мне «нечего здесь», Салаватов не уточнил, зато, стоило ему выйти с кухни, как у меня сразу стали слипаться глаза, и мозги отказывались работать: организм настоятельно требовал отдыха. Сопротивляться я не стала, черт с ним, с дневником, завтра добью.
Последнее, что помню: мерный, уютный шелест дождя за окном.
Год 1905. Продолжение
Пани Наталья узнала платье, узнала с первого взгляда, о чем и заявила в голос. Аполлон Бенедиктович был поражен ее выдержкой: ни обморока, ни истерики, лишь смертельная бледность да дрожащий голос выдавали волнение. А то и правда, скажи какой благородной девице, что ее наряд был обнаружен в лесу под грудой черепов, пусть даже звериных, тут без обморока никак. Про черепа Федор проговорился, сам Палевич ни за что не стал бы волновать панночку. Ей и без сегодняшнего происшествия тяжко приходилось. Однако, несмотря на все свое уважение и понимание ситуации, в которую попала девушка, Аполлон Бенедиктович настоял на допросе. Впрочем, пани Наталия не возражала.
— Это ведь поможет Николаю, правда? — Только и спросила она.
— Я надеюсь.
— Тогда спрашивайте.
Даже днем в доме было сумрачно, и платье, выложенное Палевичем на пол — портить грязью мебель он не решился — выглядело большой грязной тряпкой.
— Значит, это ваш наряд?
— Мой.
— Как давно он пропал?
— Не знаю. — Она беспомощно пожала плечами, словно извиняясь за то, что не помнит, когда пропало платье.
— То есть вы не заметили пропажи?
— Не заметила. У меня много платьев. Олег, он часто покупал мне наряды, и… За ними горничная смотрела, поэтому я не знаю…
— Но вы все равно уверены, что платье именно ваше? — У Аполлона Бенедиктовича мелькнула шальная мысль: Наталья может ошибиться, у нее и в самом деле много нарядов, как тут все упомнишь.
— Уверена. Его Олег прошлым летом привез. Кажется из Варшавы… Да, точно, из Варшавы, он тогда мне платье купил и еще Магде. Похожие, только у меня серое — Олег считал, будто мне очень идет серый цвет, а Магде розовое. Мне оно нравилось, но… Я редко его одевала.
— Почему?
— Вы, мужчины, не поймете. Это… Это женская прихоть.
— И все же?
— Мне не хотелось быть в том же наряде, что и она. Женщине тяжело, когда рядом находится кто-то в точно таком же платье, как у тебя.