Были потом и милиция, и психиатр, и суд. Толку только не было. Из крошечной пенсии высчитывали копейки. А бабка иной раз нет-нет да и снова трубочкой игралась, только уже осторожнее и реже.
Я была согласна терпеть ее придирки, пусть думает, что хочет, лишь бы не узнала, что я психиатр. Иначе сразу решит, что меня к ней подослали злобные соседи. А съехать мне сейчас некуда.
Решительно захлопнув дверь своей комнаты изнутри, я плюхнулась на постель. Битву за ванную начну завтра, а сейчас спать.
Глава 4. О том, что для нервной системы нет ничего лучше котика и веселого психиатра
Всю свою жизнь я легко могу разделить на несколько неровных отрезков.
Уютный милый дом тети в глухой деревне на краю света. Там было много свободы и воздуха, лугов, казавшихся в детстве бескрайними. И самой большой заботой было, бегая по мягкой душистой луговой траве, не разворошить гнездо шмелей. Или гвоздем ногу не поранить.
В те времена, казалось, почти ничто не нарушало размеренное течение жизни. Но уже тогда я чувствовала — не всегда тетя с дядей были спокойны и открыты. Временами, особенно часто это случалось весной, когда цвели сады, и осенью, когда сад наполнялся ароматом налитых соком антоновок, тревога заливала каждую щель в доме от подвала до чердака.
Дядя в такие дни уходил в запой, находиться рядом с тетей становилось очень сложно, и я уходила в самый дальний угол дома, подальше от эпицентра тревожной субстанции.
И если бы не маленькая кошка-подружка, неслышно пробиравшаяся ко мне на своих мягких лапках с черными подушечками, как бы я справлялась, сказать сложно. Отвлекать саму себя и управлять настроением я тогда не умела.
Но вот приходила Дымка, сворачивалась на коленях или животе клубком и, казалось, засыпала беззаботным кошачьим сном. Но я видела, как приоткрываются иной раз ее глаза, как подрагивают бархатные ушки, настроенные на слышимую только ей кошачью волну. И тревога не то чтобы отступала, нет. Она становилась менее густой, не такой назойливой.
Тетя не делала вид, что ничего не происходит. Напротив. Она бросала на меня вопросительные взгляды, под которыми хотелось поежиться от странного колкого озноба. Словно она просвечивала меня рентгеновским аппаратом и лучи его, вопреки всему, зацепляли в моем теле каждый нервный рецептор. Временами от такого взгляда становилось даже страшно. Но потом тетя, успокоившись, уходила, а я могла, насколько позволял возраст, задуматься о своих ощущениях. Но толкового объяснения придумать не получалось.
В пятнадцать лет моя жизнь резко изменилась. Произошло это на день поминовения всех усопших, когда дядя с тетей и гурьбой односельчан отдавали дань памяти предкам на древнем местном кладбище.
Именно тогда, когда на кладбище соседки стали вспоминать проделки родных им покойников, я впервые столкнулась с теперь уже привычными мне виденьями и услышала чужие голоса прямо в своей голове.
У меня перед глазами вдруг возникло два мира. Мир живых, грустящий о былом, наивный. И мир, как я его для себя обозначила, потусторонний. Нервный, тревожный.
Пока на кладбище поминовение шло полным ходом, живые все добрели и, несмотря на грустный повод собрания, веселели. Да и как тут не улыбнуться, когда соседка рассказывает, как нашла самогонку покойного мужа в колодце с водой. Или как очередной раз не вспомнить битву Матвея со сверхбоевым соседским петухом.
Мертвые же, точнее, субстанции, которыми они сейчас казались, всем этим воспоминаниям были совсем не рады, и чем дальше заходила беседа поминающих, тем злее и вспыльчивее они становились.
В один миг большой сгусток, темнее прочих, издал пронзительный вопль и остальные субстанции резко активизировались. Они стали яростно хватать гостей за все места своими невидимыми руками в попытке утащить их прочь от могил. Обрушивались на заставленные блюдами столики, заботливо вкопанные родственниками внутри оград, чтобы было удобнее поминать усопшего. Но их руки бессильно проходили сквозь тела и прочие предметы. Повлиять на живость льющихся воспоминаний субстанциям не удавалось, несмотря на все усилия.