Ярош слушал его, как врач слушает пациента. Когда тот наконец умолк, мать Данки наклонилась к Ярошу и спросила, не хочет ли он показать ей сад. Он сразу согласился, заподозрив, что это, пожалуй, входит в некий предварительно обсужденный с отцом сценарий, так как тот сразу же стал с особым увлечением рассказывать о том, как, работая на таможне, ездил на охоту в пограничную зону, куда простому смертному хода нет.
– У вас здесь хорошо, уютно, – сказала она, прохаживаясь между деревьями. – Знаете, Данка слишком эмоциональна… Я бы сказала, порывиста. У нее было немало увлечений. Хотя, возможно, это и трудно назвать увлечениями. Словом, прилетает и рассказывает, что познакомилась с кем-то таким… таким… таким… А проходит несколько дней – уже все, сидит дома, на телефонные звонки не отвечает. И так вот продолжается с самой школы. Мы, знаете ли, не вмешивались в эти ее увлечения. Иногда, возможно, что-то подсказывали, советовали. Но она сама очень быстро разочаровывалась. Мы не против, чтобы они с Марком поженились, нет… Но, зная нашу Данку… Однажды она нам заявила, что вообще не собирается замуж. Будет заниматься наукой, а для ученого замужество – смерть. Так и сказала. Смерть!
Она подошла к старой яблоне и погладила шершавый ствол.
– Как я люблю такие старые деревья, они напоминают мне детство. От них исходит какое-то особое тепло, ведь они так много видели на своем веку. Ведь я не ошибаюсь? Этот сад посажен давно?
– Да, в тридцатых годах. Вон та груша, уже полузасохшая, перестала родить, и я собрался ее срубить, и даже срубил уже сухую ветку, а она взяла и снова стала родить.
– Мой дед всегда пугал топором деревья, которые не родили. Странно, что это помогало. Такое впечатление, что деревья что-то слышат… – Она на минуту замолчала, а потом сказала: – А знаете… Мне очень хотелось с вами познакомиться. Я столько о вас наслушалась от нее. Она в восторге от ваших лекций. Представьте себе, даже записывала их на диктофон и потом прослушивала дома. А это ее увлечение арканумским языком… Это так интересно! В самом деле! У меня ведь филологическое образование, правда, я никогда не работала, потому что рано вышла замуж. Но и меня увлекло… Этот удивительный несуществующий мир, который открывается перед тобой отчасти, как айсберг… а большая часть остается, как всегда, под водой… Однажды, когда она болела гриппом, у нее была высокая температура… прошлой зимой… она еще страшно переживала, что пропустит ваши лекции, и уговорила подругу записывать их… Так вот… ночью, а я спала у нее, она начала что-то говорить на непонятном языке… что-то странное, похожее на немецкий, хотя я немецким не владею… А может, это был арканумский… я не знаю… – Она снова замолчала, сделала несколько шагов, подбрасывая носками туфель опавшие листья, потом обернулась и сказала уже сухим тоном: – К чему я все это говорю?.. Данка вся в науке. Она другая. Не такая, как мы. И я понимаю ее. Она – мое невоплощенное Я. Но она все же не я. Она не принесет себя в жертву на алтарь семьи. Ибо знает, что это ее похоронит как ученого, переводчика. Мы, женщины, существа нежные… Нам трудно выжить в бытовых условиях, в клетках… Мы там чахнем и превращаемся в наседок. – И снова пауза, а еще – шелест ветра, треск сороки, глухой звук от упавшего яблока, глаза, устремленные на Яроша, и вывод: – Я не знаю, будет ли она хорошей женой для вашего сына. – Пауза, покачивание на каблуках, ладонь на стволе вишни, тишина, ветер утих, вероятно, тоже прислушивается, и: – Скорее всего, нет. Как-то трудно поверить, что она сможет измениться и принести науку в жертву тихому семейному счастью.
Ярош слушал все это, со всем соглашаясь в душе, и хоть Марко и его сын, но действительность и правда не такая розовая – Данка другая. И совсем недавно она это показала. Она сомневается, колеблется… А тот поцелуй? Что это было? Да и было ли? Но как отец он должен был что-то сказать… Что?.. «Время покажет?»