– А то я Петьку не знаю, – засмеялась Танька. – Как зыркнет, всю ночь потом не спишь. Зато всех бандитов вам переловит.
– Как же, переловит он. Глаза зальет и на боковую – вот и все бандиты, – добродушно заулыбался дядя Женя. – Ты к отцу?
– Ага.
– Проходи давай. В лаборатории он, у себя, – дядя Женя нахмурился. – С обеда уж принял. Видал его часа три назад. Строгий такой, идет как на параде. Ну все, думаю, начальник наш опять набрался. Мужику еще сорока нет, а он уж так… Приглядела бы ты за ним.
– Ох, дядя Женя, а то он меня слушает? – Танька умела с каждым говорить как своя. Ей самой нравилось чувствовать себя разной.
– Это да, – вздохнул дядя Женя, – уж если кто начал пить, ему всё нипочем. Ты иди, иди. Может, до дома его проводишь. А то не упал бы где по морозу…
Танька, проскользнув сквозь скрипучий турникет, направилась к двухэтажному зданию цеха. Дернула дверь, за которой раздавался звонкий девичий смех. Лаборантки, Люся и Рая, дружно обернулись. Рая стояла на стуле и, задрав юбку, демонстрировала новые сапоги.
– Стучаться надо, когда входишь, – грубо бросила Люся и снова принялась разглядывать подружкину обновку.
– Дорогие, Люсь, ужас, – жаловалась Рая, вертясь на стуле. – Но оно того стоит, а?
Танька, не обращая внимания на девиц, прошла к отцу в кабинет. Дядя Гриша, верный товарищ по пьянкам, уже был тут. Ополовиненная бутылка стояла на столе, на газетке были разложены мятые бутерброды с колбасой.
– О, Танечка пришла, – забормотал дядя Гриша, – здравствуй, детка. Мы тут, видишь, с папой празднуем. У нас сегодня что, Глеб? Мы что празднуем?
– Получку, – вздохнул отец. – Танечка, ты маме не говори, хорошо? Я вечером приду уже трезвый.
Таньке стало противно. Она закусила губу и молчала, соображая, есть ли смысл обсуждать с отцом свой план насчет интерната. И все же решилась.
– Пап, слушай, – она обошла стол и уселась перед отцом, как бы отодвигая дядю Гришу на второй план. – У меня мысль одна появилась. Хочу обсудить.
Отец с готовностью закивал.
– Конечно, Тань, ты же знаешь, я всегда на твоей стороне.
Танька усмехнулась.
– Я тут узнала, в Горьком есть школаинтернат с математическим уклоном. Я хочу туда поступить на будущий год. Там все есть. Кормят, учат, в общем, все. Вам с мамой без меня тут лучше будет. А я учиться хочу.
Отец поднял на нее отекшие глаза и грустно улыбнулся.
– Математика… царица наук. А что у тебя по математике?
– Пятерка. Ну и вообще мне здесь уже неинтересно.
Отец глянул на Гришу, наливавшего очередной стопарик, хотел чтото сказать, но потерял нить и растерянно обернулся к Таньке.
– А? Что? Тебе математика неинтересна?
– Да нет, пап, – Танька уже понимала, что разговора не выйдет, – мне как раз математика очень интересна. А в Горьком школа сильнее, чем наша.
– Танечка, математика – это очень сложно. Я, конечно, рад, что она тебе нравится, но ведь это не для девочки, понимаешь? Хотя мать тоже любила математику. Когда мы с ней познакомились… Знаешь, тогда сирень цвела…
Отец опять поплыл и привычно потянулся к стакану.
– Так ты чего хочешь, я не понимаю? – сказал он с внезапным раздражением. Его тянуло выпить, но при дочери было както неудобно.
– Я хочу поступить в школуинтернат в Горьком, – настойчиво повторила Танька, не давая отцу забыться.
– А, в Горьком… Ну, я не против. Раз так, можно попробовать.
– Ты с мамой сможешь об этом поговорить?
– С мамой? Ну давай, да, сегодня же вечером приду и поговорю. – Отец уже нервничал и поглядывал на Гришу, который закусывал бутербродом.
– Ты дойтито сможешь? Ты уж и так хорош, – заметила Танька.
– Танька, дурадевка, ты как с отцом разговариваешь? – встрял дядя Гриша.
– Гриш, ты это… помолчи, – буркнул отец. – Я приду, Танечка, ты не думай, конечно, приду. Куда ж я денусь? Тань, ты иди, не волнуйся, уроки делай. А я часам к девяти… Обязательно…
– Может, вместе пойдем? – предложила Танька, понимая, что отец откажется.
– Нет, ты что? – совсем разнервничался он, – мне тут еще надо…
Танька вышла из кабинета, слушая, как за спиной звенят стаканы.
Глава 12
На проходной уже толпились рабочие. Только что пробило семь, смена кончилась, и народ потянулся домой. Молодые деревенские девки хохотали, и смех их легко отдавался в морозном воздухе. Бабы в платках, мужики в телогрейках – двор оживленно шумел, пересмеивался, и Танька вскоре забыла о спивающемся отце. Она давно приучила себя отстраняться, не переживать боль подолгу.