Тут мать смекнула, что от Таньки хотят избавиться, и для нее все встало на свои места:
– Да какой второй класс! – Она, конечно, не орала, но говорила, как всегда с посторонними, с начальственным хамством. – Девочка не в родителей. Я школу с серебряной медалью кончала. Отец вон диссертацию пишет, правда, без толку. А девочка вышла так… Бестолочь. С проблемами. Но если вы ее сразу с рук сбыть хотите, то не выйдет. У нас всеобуч. Я свои права знаю. Только попробуйте ее отчислить!
– А что с девочкой не так? – испугалась завуч.
– А то сами не видите? Вы вообще педагог или кто? – возмутилась мать. – Заторможенная, не соображает ничего, только шляется по двору, с хулиганьем всяким дружит. Вы еще с ней намучаетесь.
Завуч с трудом убедила мать, что дочь никуда не выгонят, и с облегчением положила трубку. Версия о заботливых родителях трещала по швам. А когда навели справки, то совсем растерялись. Семья неблагополучная, скандал на скандале, дочерью никто не занимается, отец пьет, мать все ненавидят.
Танька так и осталась в первом классе – отличница, активистка, хохотушка, с глазами узкими, как у монголки.
Глава 8
В классе Танька была младше всех, но ростом пошла в отца – высокая, тощая, нескладная. Так что малявкой ее никто обзывать не смел. Учились с Танькой дети как дети. В основном из семей работяг. Одноклас сников учеба интересовала мало. Но первая Танькина учительница Надежда Ивановна, дама крупная, статная, с парой золотых зубов во рту, не отчаивалась. Она твердо верила: в школе, как в армии, все упирается в дисциплину. Каждый новый первый класс она сразу брала в ежовые рукавицы и давала понять, что номера с несделанной домашкой, прогулами, опозданиями и прочими штучками здесь не пройдут. После уроков весь класс дружно оставался на продленку, и вариантов у первоклашек не было – юные хулиганы сидели за партами и, высунув синие от чернил языки, выводили прописи.
К Танькиным успехам Надежда Ивановна относилась с недоумением. Судя по тому, что ни мать, ни отец на родительские собрания не ходили, а Танька периодически являлась в школу с синяками на руках, жилось ей дома несладко. Все попытки поговорить по душам упирались в Танькин сияющий оптимизм, с каким та неизменно реагировала на вопросы типа: «А скажи, Танечка, тебя дома не обижают?» Победить эту солнечную улыбку было решительно невозможно. Чтото там было не так. Но что?
Между тем для самой Таньки мир обладал полной ясностью. Врать о происхождении своих синяков она зазорным не считала. Все представления о правильном и разумном, которые Танька вывела для себя очень рано, сводились к простой истине: ври, крутись, но выживи. Ее семья являла собой чистый и непреодолимый ужас. Танька привыкла к этому ужасу. Так был устроен мир. Танька и не подозревала, что он может быть устроен иначе. Она жила, как глубоководная рыба, приспособившаяся к страшному давлению водяной толщи, – подними ее ближе к поверхности, и рыбка не выживет. Как любой нормальный ребенок, она любила папу и маму. Любила их просто по факту своей неразрывной связи с ними. В конце концов, именно в дом родителей она каждый день возвращалась из школы. Она хотела любить сама и любила, не требуя, чтобы мать и отец отвечали ей тем же. Объясняя материнскую жестокость, она простодушно совершала ту самую ошибку, которая сломала немало детских жизней, – Танька во всем винила себя.
Дом Танькиной души состоял как бы из двух не связанных между собой этажей – верхнего, где жила сама Танька, и подвального, где располагалась семья. Так ей удавалось сохранить статускво между ужасом, собственной виной и любовью. Верхний этаж этого дома продувался ветром свободы и освещался солнцем распирающей ее радости. Там было чисто прибрано, все сияло золотом и цветистой парчой. Окна были открыты настежь, и ветер играл в догонялки с легкими белыми занавесками. В этих просторных залах жила девчонка, которая носилась по двору с толпой пацанов, вела их за собой в казакахразбойниках и придумывала новые игры по сюжетам Фенимора Купера и Александра Дюма. Двери в этот веселый мир распахивались сразу, как только за Танькой захлопывалась дверь ее квартиры. Но стоило ей вернуться домой, как она попадала в темный душный подвал, где надо было забиться в угол, затихнуть, и так, в безмолвии и страхе, пересидеть мрачные семейные вечера и утра. Танька вроде бы улыбалась, чтото говорила, мыла посуду, но все это было лишь полужизнью.
Она видела свою главную задачу в том, чтобы исключить любой контакт между верхним этажом и подвалом. Нужно было изолировать тьму нижнего мира, не дав ей распространиться и заразить собой парадные залы мира верхнего. Если бы сторонний наблюдатель увидел Таньку, скрюченную в своем подвале, он бы искренне не поверил, что это та самая девочка, которая с упоением скакала через веревочку во дворе. Собственно говоря, так и было: Танька с первых сознательных лет вела двойную жизнь. Дома в присутствии матери она чувствовала себя в состоянии хронического полуобморока. За пределами квартиры немедленно превращалась во всеобщую любимицу и заводилу. Завуч и мать обсуждали разных девочек. Танька существовала в двух лицах. Мать наблюдала задавленную страхом бестолочь. Завуч – огоньдевчонку, отличницу, бесстрашную и рисковую Таньку, сидеть с которой за одной партой мечтали все мальчишки ее класса. Танька никакой проблемы в этом двуличии не видела. Эти сосуды не сообщались. Обе Таньки включались и выключались простым поворотом ключа в замке.