В тёмных коридорах, стены которых иногда удавалось увидеть в свете титанической вспышки выстрела главного калибра
Он был просто бесполезной мешаниной металла, пластика и стекла.
И потому Таскин полагал себя в праве потешить свои старинные моторные рефлексы
И провести несколько минут в обществе милого и знакомого устройства
Поиграть в то, что они ещё там
-На поверхности.
Тем более, что один раз-только один! - рецервитор оказался всё-таки полезен.
Таскин смог услышать помехи,
Постоянные помехи
Ритмичные.
Сильные помехи.
Внутри каменой плоти плит, в плохо заэкранированных кабелях, бился переменный ток.
Ченков предложил ему попробовать найти генераторы, как самый мощный источник помех и Зибель сразу уцепился за это
Неужели Зибель до сих пор стремился найти подземные ангары-крепости?
Это объяснило бы его интерес.
Генераторы могли ему подсказать, в каком направлении идти.
И их разрушение было бы сильным ударом…
Дурак он, если так думает.
Таскин так и сказал, что это невозможно.
Но тут же в манифольде снова возник Ченков, который сказал, что он что-то слышал о том как любой рецервитор, работающий на приём, можно превратить в устройство для поиска передатчика.
Таскин соображал, что ответить, как в сети возник бортинженер.
Он сказал, что такое переоборудование потребует разборки антенны до основания.
И кое-каких других работ, в том числе и снаружи.
И что нельзя ожидать того, что генератор окажется тоже незаэкранирован.
И, в конце концов, не обязательно, что он окажется недалеко от больших проходов, пригодных для танка.
Таскина объял ужас при мысли о том, что придётся покинуть танк и идти, не видя ничего, в темноте...
Как вдруг он понял, что Йоно так отговаривает Зибеля.
Но ведь он мог согласиться?
Нет!
Йоно добавил, что радиус действия самого рецервитора -всего пятнадцать миль.
А в качестве пеленгатора он окажется много хуже.
Тем более, что придётся снять секции антенного штыря.
И Зибель сдался.
Он сам сказал, что это всё чепуха и он запрещает даже думать об этом.
Но для Таскина эта история не осталась простой перебранкой в манифольде.
Ток.
Значит, тут были люди.
С тех самых пор, он включал и подключал его к своим шлемофонам рецервитор с особым чувством
Щёлк!
Он теперь знал, что хочет услышать.
Подождать пока лампы прогреются.
Переключить на приём
Услышать.
Услышать неэкранированный генератор.
Хотя бы.
-Шесть.. два...один.. повторить... Инна...Инна.. Ждать.
Таскин вздрогнул.
В динамиках воцарилось привычное щёлканье помех.
И снова.
-Повторить ... шесть... два... один.... По улитке -три
-Отсчет... от...
Таскин выкрутил громкость до отказа
-Инна...Инна.. ждать.
Голос пропадал
Таскин яростно крутил верньеры.
-Инна...
Голос исчез совсем
Нестриженные грязные ногти Таскина вонзились сальную от орудийного масла и пота ладонь.
Слёз уже не было.
Остались только сжатые кулаки, стиснутые зубы и полуоткрытые губы.
И что-то давящее изнутри, в самых уголках глаз
Что-то разучившееся отдавать влагу ради простых человеческих эмоций.
Он понимал, что это всё это шифровки, условные обозначения.
Но это же было не абстрактный термин математики!
Это было имя!
Вполне человеческое имя!
Сказанное людьми!
На вполне человеческом языке-понятным, ему, Таскину!
Имя девушки...
Он мог бы заговорить с ними.
Он мог бы даже придти к ним.
Там могла бы быть она.
Стоило только открыть люк.
Покинуть танк.
Ну сколько там пройти?
Десяток миль.
В темноте.
Без автомата.
И снова ужас, таившийся где-то внутри него, пробил грудную клетку, затопил подвесную корзину носовой башни, утопив самого Таскина с головой в вязком как асфальт его собственном страхе.
И закапал куда-то вниз, где до сих пор должны были храниться заряды к бомбомёту -в коридорах и туннелях Здания, они стреляли из него раз или два, всё время опасаясь обвала.
Один раз он даже произошёл и им пришлось долго расчищать дорогу, пока не смог проехать танк.
Когда Таскин пришёл в себя и втащил глубоко вонзившиеся нестриженные ногти из сведённой судорогой ладони, то понял, что темнота находилась от него всего лишь на расстоянии вытянутой руки.
Надо было всего лишь сдвинуть запор люка...
А ещё он понял, что ему очень хочется всю оставшуюся жизнь провести за двухсотмиллиметровым лбом «Клинка».
Потому что тут светло.
Таскин с детства боялся темноты.