7 декабря началось наступление советских войск из района Истры. Четыре танковые бригады, включая 1-ю гвардейскую, поддержанные пехотой 16-й армии, прорвали оборону противника.
За станцию Крюково, где сплетался целый узел дорог, развернулись жестокие бои. Бойцы 8-й гвардейской стрелковой дивизии и 1-й гвардейской танковой бригады впадали в настоящее неистовство, ночью атакуя немецкие позиции.
К 18 декабря подразделения 1-й гвардейской вышли на подступы к Волоколамску. Танковая рота Репнина действовала в передовом отряде у Чисмены. На рассвете его танки атаковали деревню Гряды и, не дожидаясь подхода главных сил, ворвались в село Покровское.
Огнем пушек и просто гусеницами немецкий гарнизон был уничтожен. Не теряя разбега, Репнин повел свою роту на соседнюю деревню Горюны, куда отошли немецкие танки и «Ганомаги».
Тут как раз подошли «тридцатьчетверки» 1-й гвардейской, и немцы, атакуемые с двух сторон, были разбиты и бежали.
Случайность или нет, но в этом бою Репнин подбил свой пятьдесят второй танк. Пятьдесят два – ровно столько, сколько было на личном счету Лавриненко…
…Репнин закрыл глаза и прислонился лбом к нарамнику.
Надо было покидать машину и топать с докладом к полковнику Черноярову, командиру 17-й танковой бригады, но он никак не мог себя заставить вылезти из танка.
Это было то самое место. Тот самый день и час. Вот, начался артобстрел деревни. А вот и мины засвистели…
– Иваныч! Ховаемся.
– Это дело. А то как залепит по дизелю…
Танк сдал назад, развернулся и подкатил к остальным «тридцатьчетверкам» роты. Пора!
Выдохнув, Геша покинул танк.
Полковника нигде не было видно, вероятно, укрылся в немецком блиндаже. А тут и обстрел стал тишеть.
«Все, – криво усмехнулся Репнин, – можешь не трястись. Жить будешь!»
19 декабря Гешу и Капотова направили в Москву, на завод «Красный пролетарий» – сдать свои танки в ремонт.
Репнин не узнавал столицу. Той златоглавой, что была ему памятна, еще не было.
Москва жила и работала как прифронтовой город – забаррикадированные улицы безлюдны, окна, крест-накрест заклеенные полосками бумаги, затемнены, стены зданий и заводских корпусов раскрашены для маскировки – с высоты полета бомбардировщика ни за что не догадаешься, что внизу цеха.
Висели пухлые аэростаты воздушного заграждения, на крышах торчали, задирая в небо стволы, зенитки и спаренные пулеметы.
В цеху № 5 завода «Красный пролетарий» Капотова узнавали – старший сержант уже трижды перегонял сюда битые танки.
Геннадий только головой покачал – в тылу было голодно и холодно. Работяги трудились на износ, а пайки им выдавали такие, что жалость брала. На передовой кормежка была куда лучше и обильней. Правда, там стреляли…
Цех полнился грохотом и лязгом, по танкам, выстроенным в ряд, ползали рабочие, с усилием тягая «заплатки», вырубленные из толстых листов стали. Прогудел в высоте кран – башня «тридцатьчетверки», подвешенная на цепях, проплыла над головами. Набатом разнеслись удары молота.
Оформив нужные бумаги, Репнин вернулся к Капотову. Тот как раз беседовал с пожилым бригадиром. Танкиста и рабочего легко было спутать – оба в засмальцованных ватниках и танкошлемах.
– Товарищ Лавриненко!
Репнин оглянулся, думая, какую еще закорючку он не поставил, но его догонял не хромой счетовод из заводской конторы, а справный лейтенант госбезопасности.
Торопливо подойдя к Геше, он козырнул и сказал:
– Меня послали за вами, товарищ Лавриненко!
– И куда меня?
– На завод «Серп и Молот»!
Репнин нахмурился:
– Так мы что, не туда танки привели, что ли?
– Нет-нет, тут все правильно! Я ведь не ошибся? Вы – Дмитрий Федорович, гвардии старший лейтенант?
– Он самый.
– Ну, вот! А меня посылали в штарм за вашими чертежами.
– Ах, вот оно что… Я и забыл уже! Пойдем или поедем?
– Поедем, товарищ Лавриненко!
И они поехали.
На заводе «Серп и Молот» творилось то же самое, что и на «Красном пролетарии», – шум и труд. Работали тут с каким-то ожесточением, словно подтверждая, что «из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд».