– Ты прелесть…
…Час спустя Геша сидел на стволе поваленного дерева, а Наташа сидела у него на коленях, обняв мужчину за шею и уткнув лицо ему в плечо.
Репнин гладил голую девичью спину и улыбался, думая, что смахивает на довольного кота, отведавшего сметанки.
– Я развратная, да? – негромко спросила Наташа.
– Ну и вопросики у тебя! – улыбнулся Геннадий.
– Я серьезно!
– А если серьезно, то не обижай больше Наташу, хорошо? Ты вовсе не развратная, а просто здоровая, нормальная девушка. Очень хорошая и очень хорошенькая. Поверь, я знаю, что говорю. Ты слишком чиста и невинна, чтобы связывать тебя с развратом. Лично мне никогда бы такие подозрения и в голову не пришли, а ты слишком хороший человек, чтобы себя не винить.
– Почему тогда мне совсем не стыдно? Ну, не капельки!
– А чего тебе стыдиться?
– Здрасте!
– Привет.
– Я совсем голенькая и сижу у тебя на коленках.
– Знаешь, мне очень приятно, что ты сидишь совсем голенькая.
– Мне тоже… Я и говорю!
Репнин закрыл ей рот губами, и они стали увлеченно целоваться.
– Так странно, правда? – прошептала Наташа, отдышавшись. – Война вокруг, людей убивают, дома горят, а я… А я такая счастливая! Правда-правда! Ты мне веришь?
– Верю.
Девушка повернулась к нему спиной, изогнулась, закидывая руки, и Геша тут же воспользовался моментом – положил ладони на груди, восхитительно упругие, и поцеловал Наташину шею.
– Даже на войне мы остаемся людьми, а люди всегда хотели счастья. Вот они и ловят его, пусть даже в промежутках между боями. Знаешь, что я думаю?
– Что?
– Когда кончится война, мы будем вспоминать этот вечер и радоваться тому, что он у нас был.
– У нас?..
Наташа раздвинула коленки, мозолистая мужская ладонь скользнула по нежной коже бедра. Девушка извернулась и потянула Репнина на разбросанную одежду.
– Неугомонная…
– Ага… Только я хочу сверху, снизу я уже была…
– Ты прелесть.
– Ага…
Где-то далеко слышались команды, едва различимые, и лязг гусениц – единичный, а не слитный, какой поднимает колонна танков на марше. Мелькал электрический свет фар и прожекторов. Подвывая мотором да погромыхивая бортами, проехал грузовик.
Все эти приметы войны совершенно не заботили парочку, они маячили на втором плане, как привычный и надоевший фон, который перестаешь замечать.
Плеск и шелест речной воды доносился куда яснее, но Геша и его не разбирал, прислушиваясь к учащенному, прерывистому дыханию подруги, к стонам, срывавшимся с исцелованных губ.
Война подождет.
Из мемуаров П. Кириченко:
«…Болванка попала в борт башни. Танк наполнился гарью и дымом. Командиру оторвало руку и разворотило бок. Смертельно раненный, он сильно кричал: «Ай-ай!» Это очень страшно…
Пытались какой-то бандаж сделать, замотать рану, но помочь не могли – он уже был при смерти, потеряв очень много крови, весь почернел, запросил пить. Так и скончался в танке. Мы остались без командира, офицеров поблизости нет… Пушка у нас не действует, но танк оставался на ходу. Рядом с нашим стоял обездвиженный танк, но с действующим орудием, экипаж которого продолжал отстреливался. Я тоже сидел за пулеметом, стараясь не подпустить близко немцев, но ни черта не видел, поскольку танк остановился посреди созревшего хлебного поля, колосья которого закрывали обзор. Иногда кто-то появится, тогда стрелял.
Стемнело. Никого нет, а мы слышим, что нас уже обошли – сзади война идет, немецкие колонны правее движутся. Вроде того, что на нашем участке они и не прошли, а с флангов окружили. Решили выбираться. Подцепили соседа на буксир и поволокли к своим. Куда ни ткнемся – везде немцы. Кое-как, оврагами, выехали к Касторной, где наткнулись на офицера из нашей бригады, приказавшего двигаться в направлении Воронежа. Голодные!
Помню, в Касторную залетели, там уже населения нет, все магазины открыты. Забежали в один, схватили коробку с яйцами. Невероятное количество сырых яиц мы тогда съели. И никаких последствий! Числа 11–12 июля добрались до Воронежа. А сами боимся – ведь мы же драпанули. Как к нам отнесутся? Думали, то ли нас расстреляют, то ли что… но вроде танки не бросили, все сделали как надо. Никаких орденов мы за это, конечно, не ожидали, чувствуя вину за свой драп-марш. Слава богу, все обошлось. Вместе с подбитым танком нас отправили на ремонтный завод в Москву…»