Потные дрожащие пальцы сомкнулись вокруг руки Адальвольфа. Он обернулся и увидел пепельное лицо Хильтруды. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, губы ее дрожали.
— Мы не можем идти дальше, — выдохнула она. — Умоляю, мы больше не можем идти! — Ее рука упала с плеча наемника. Она принялась лихорадочно тереть лохмотья платья, как будто пыталась стереть с одежды что-то нечистое. — Я чувствую, как оно ползет по мне!
— Там ничего нет, — заверил Дитхельм, пытаясь спокойствием голоса пригасить ее панику. — Ничего тебе не угрожает.
Хильтруду его слова не убедили, она беспорядочно и резко дергала головой, смотря вниз на лестницу. В ее взгляде проступил кромешный ужас. Туфли, прогнившие в джунглях, упорно топали по ступенькам. Адальвольф опустил факел и почувствовал, как по спине пробежал холодок, когда он увидел, что под ногами куртизанки ничего нет.
— Она тронулась умом, — заявил ван Зоммерхаус. — Забудь о ней и давай выбираться из этой адской дыры.
Адальвольф свирепо посмотрел на патрона и поднял кулак, намереваясь расквасить купцу его орлиный нос.
— Мы никого не бросим, — прорычал он.
— Ты только посмотри на нее, — настаивал ван Зоммерхаус. — Она совсем рехнулась! Сумасшедшая девка только затормозит нас! Угробит наш шанс на спасение!
— Совсем недавно она вступилась за тебя, когда ты хотел остаться с подземными, — прорычал Адальвольф ван Зоммерхаусу.
Это напоминание явно пристыдило патрона, и он отвернулся. Наемник отвернулся от него и схватил Хильтруду за плечи.
— Нам надо идти, — сказал он ей. — Осталось всего чуть-чуть, — добавил он, чувствуя себя виноватым за изреченную ложь.
Хильтруда даже не подняла головы, продолжая смотреть на ступеньки и топая ногой по каждой тени.
— Змеи повсюду! — Она чуть не визжала. — Не давай им прикасаться ко мне! Неужели ты их не чувствуешь?
Адальвольфу пришлось признать, что в воздухе есть что-то помимо густой вони рептилий. Было что-то еще, такое маслянистое, как будто его кожу трогали тонкими ручонками призраки. Дитхельм сказал, что наемник ощущает силу эфира, что пирамида насыщена магической энергией и они приближаются к ее источнику. От этой мысли Адальвольфу стало еще больше не по себе. Если и было что-то способное заставить рогатого крысолюда бросить вызов змеиному запаху, так это соблазн власти.
— Там ничего нет, — заверил ее Адальвольф, подавляя собственные сомнения. Он снова опустил факел, освещая ей ступеньки. — Видишь, никаких змей.
Женщина покачала головой, но, по крайней мере, взгляд ее стал чуть менее испуганным. Еще немного времени, и Адальвольф, несомненно, убедил бы ее в своей правоте.
К сожалению, как раз времени-то у них не было. Панические крики Хильтруды явно разнеслись далеко под каменными сводами пирамиды, и Адальвольф не знал, кто мог их услышать. Но до него уже доносилось какое-то движение далеко позади них на темной лестнице.
— Мне нужно, чтобы ты подержал это, — сказал Адальвольф Дитхельму.
Священник озадаченно посмотрел на Адальвольфа, когда тот вложил ему в руку пылающий факел.
Без предупреждения Адальвольф снова развернулся и ударил Хильтруду кулаком по голове сбоку. Закатив глаза, ошеломленная женщина начала падать, но он успел подхватить ее. Перекинув куртизанку через плечо, Адальвольф жестом приказал остальным поспешить вверх по лестнице.
Последний тревожный взгляд в темноту, лежащую внизу, и Адальвольф побрел за ними.
Через некоторое время Хильтруда пришла в себя. Она забилась в объятиях Адальвольфа, колотя его кулаками по спине, пока наемник не пригрозил, что, если она не прекратит, он разобьет ей голову о стену. Куртизанка была куда благоразумнее, чем прежде, и быстро подчинилась. Адальвольф тихо вздохнул с облегчением. Это означало, что она не сошла с ума, как утверждал ван Зоммерхаус, а просто боялась. Гандрих свидетель, она имела на это полное право.
— Можешь меня ссадить, — сказала ему Хильтруда. — Теперь со мной все в порядке.
— Рад слышать, — ответил Адальвольф, но не сделал ни малейшего движения, чтобы снять ее с плеча. Он шагал вперед, не сводя глаз с мерцающего света факела Дитхельма.
— Правда, я больше не буду создавать проблем, — настаивала Хильтруда с ноткой раздражения в голосе.
— Знаю, что не будешь, — сказал Адальвольф, продолжая подниматься по ступенькам.
— Послушай, грязный истребитель пиратов! — резко сказала Хильтруда. — Скажи мне, что сам никогда ничего не боялся! — Адальвольф своим телом ощутил ее дрожь. Все дело в запахе. Запах этих склизких… — Она вздрогнула, и наемнику пришлось поддержать ее рукой. — Лучше бы мне остаться там, внизу, с крысолюдами, чем…
— Именно поэтому я тебя не отпущу, — сказал ей Адальвольф. — Запах становится сильнее. Где-то здесь змеиное гнездо, и, боюсь, нам придется пересечь его, прежде чем мы выберемся отсюда.
Хильтруда стукнула ему по шее кулаком. Адальвольф шлепнул по упругой попке, перекинутой через его плечо. От ощутимого шлепка женщина взвизгнула.
— Ставлю гульден, что твоя задница превратится в отбивную раньше, чем моя шея, — предупредил ее Адальвольф.
Хильтруда перестала трепыхаться, уныло откинувшись на его спину. Наемнику было больно слышать тихие женские всхлипывания. Это было для ее же блага, он не мог доверить ей самой справиться со страхом. Одна мысль о том, что она сбежит вниз по лестнице и попадет в лапы Танкуоля, вызывала у воина отвращение. Женщине придется встретиться лицом к лицу с тем, что ждало их наверху, хочет она того или нет.
Адальвольф остановился, увидев, что факел Дитхельма погас. Наемник услышал, как ван Зоммерхаус и матрос вскрикнули от горя, когда стало темно. Ужас грыз его собственный разум, когда они погрузились в темноту, и наемник почувствовал, как дрожат ноги. Только мысль о том, что от него зависит Хильтруда, успокаивала нервы. Он должен оставаться сильным, иначе они оба погибнут.
Постепенно, по мере того как все вокруг погружалось в темноту, глаза Адальвольфа приспосабливались к полумраку. Ахнув, он увидел, что тьма не была абсолютной. Впереди виднелся свет, далекий, но отчетливый. Наемник забыл о страхе перед мерзкими паразитами, крадущимися за ними снизу, и прокричал новость товарищам.
Думая, что это дневной свет манит их, мужчины побежали вверх по лестнице, усталость и ужас сменились приливом новой надежды. Ван Зоммерхаус и моряк значительно опередили Адальвольфа и первыми вышли из темноты на свет. Их ликующие крики разнеслись по лестнице, заставив даже Хильтруду забыть о страхе. Адальвольф опустил ее на землю, и они вместе поднялись на последний пролет ступеней, страстно желая ощутить чистый дневной свет на лицах.
Свет не был чистым и исходил не от солнца. Он шел из десятков огромных каменных горшков и мерцающих в них огней. Дым того, что тлело в горшках, обладал слабым вязким привкусом, но собственного запаха почти не имел. Он никак не мог перебить мускусную змеиную вонь этого места, ставшую теперь почти невыносимой. Если бы Адальвольф обернул вокруг лица питона, запах едва ли был и вполовину так мерзок.
Помещение, в котором находились каменные горшки, было огромным, настолько большим, что «Кобру Кхемри» и три судна того же класса можно было бы поставить в центре носом к корме, и они бы так и не касались стен. Огромные витые колонны поднимались от пола, как каменный лес, и поддерживали свод помещения. Их спиральные контуры, казалось, извивались и скользили, когда мерцающий свет отбрасывал на них причудливые танцующие тени.
Насколько хватало глаз, все стены от пола до потолка были покрыты неведомыми иероглифами, иногда прерываемыми огромными каменными фресками. Адальвольф поежился, глядя на фрески, потому что в них чувствовалась невероятная древность. Они изображали ящеролюдов, сражающихся с невообразимыми существами: отвратительными дьявольскими зверями, похожими на циклопов, драконоподобными кентаврами и демоническими тварями всех мастей. Были там и люди, огромные, страшные, источающие злобу, в костяных доспехах, с каменными топорами в руках, сражающиеся с рептилиями. Однако ящеролюды не были легкой добычей, и Адальвольф видел ряды огромных чешуйчатых воинов, сражающихся бок о бок с более мелкими рептилиями, которых они видели на ступенях пирамиды, и гигантскими стражами нерестилища. Иногда на фресках появлялось раздутое, похожее на жабу существо, всегда изображенное таким образом, чтобы вызвать такое же чувство почтения и благоговения, равное тому, что двигало резец мастера, запечатлевшего его.