— Команда Шехтера собрала несколько птичьих яиц и немного моллюсков. Пока тебя не было, они убили несколько крупных ящериц, — сказала Хильтруда ван Зоммерхаусу, переводя взгляд на остальных. Ее глаза на мгновение задержались на Адальвольфе. — Они вышли из джунглей, просто сели и заснули на берегу. Несколько матросов подошли к ним и забили дубинками. Они даже не пытались сопротивляться. Как будто никогда раньше людей не видели.
— Скорей всего, не видели, — сказал Адальвольф.
Ван Зоммерхаус выпустил Хильтруду из объятий.
— И что важнее, каковы они на вкус?
— Немного похоже на игуану, — сказал один из матросов, бережно прижимая к груди платок. — Я несколько лет ходил на эстальском галеоне вдоль и поперек Аравийского побережья. Ели всякую диковину: обезьян, летучих мышей, тюленей.
Ван Зоммерхаус покровительственно улыбнулся ему.
— И какова игуана на вкус? — настойчиво повторил он.
Моряк рассмеялся, но тут же спохватился и заставил себя говорить серьезно.
— Ну, на вкус она совсем никакая. То есть это можно жевать и все такое, но на самом деле она как вода, вкуса вообще нет. Но еда годная, если немного оживить специями.
Патрон закатил глаза.
— Я ограничусь сухим пайком. А вы жрите своих рептилий со вкусом воды.
Адальвольф схватил ван Зоммерхауса за руку.
— Сухой паек надо приберечь на крайний случай.
— Мое нёбо слишком чувствительно для обугленной ящерицы, — сказал ван Зоммерхаус, отмахиваясь от руки наемника. — Угроза желудку для меня и есть крайний случай.
Патрон не стал продолжать пререкания с Адальвольфом. Обхватив рукой талию Хильтруды, он зашагал по пляжу к навесу, который Шехтер соорудил для хозяина.
— Прямо так и напрашивается на беду, — проворчал под нос Адальвольф.
— Не больше, чем все остальные, — уточнил Этриль. Эльф указал на окровавленный песок вдоль берега. — Вашим людям лучше не убивать животных так близко от лагеря. Запах крови может привлечь много кого. Не в последнюю очередь наземных пиявок. — Эльф мрачно улыбнулся, увидев, что Адальвольф ничего не знает об этих существах. — Каждая из них длиннее твоей руки, и они ползут по джунглям целой армией. Они чуют каплю крови за милю. Как только они вопьются в плоть, их уже ни вытащить, ни отрезать. Их нужно прижигать. Их жгут, а они норовят еще глубже впиться в жертву. Я слышал, как мастера меча молят о смерти, не в силах терпеть такую боль.
Адальвольф нервно облизнул губы и бросил тревожный взгляд на джунгли.
— Марджус! — крикнул он. — Собери ребят и помоги мне замазать всю эту кровь!
Этриль сидел на одном из прибрежных камней и сверху наблюдал за маленьким лагерем. Конечно, люди выставили часовых, но Этриль прекрасно знал, насколько слабо их зрение по сравнению с его собственным народом. С учетом того, что все и так уже против них, эльф понимал, что необходимо использовать любое возможное преимущество.
Глядя на звезды, сверкающие над морем, Этриль почти представил себе, будто он снова в Ултуане. Прошли столетия с тех пор, как он в последний раз переступал порог отцовского дома. Он ушел с дерзкими словами юности, с гордостью эльфа, намеренного вырвать у мира собственную славу, вернуть хоть что-то из утраченных чудес угасающей империи азуров. Много земель пролегло под его сапогами, годы осыпались, как листья с умирающего дерева. Все, что им удалось, — смирить отвагу юности, заменив ее тусклой мудростью опыта. Как же печально пережить свои мечты! Возможно, подумал Этриль, именно поэтому цивилизация эльфов продолжает иссякать и уходить в прошлое.
Четыреста лет скитаний, а все, что у него осталось, — тоска по родине, по местам юности. Он хотел бы увидеть отца, полюбоваться залами из слоновой кости в их лотернском дворце. Он хотел бы снова почувствовать на щеках свежий ветер Уттуана, наблюдать звездный свет, сверкающий в водах родных берегов.
Этриль давно решил, что не вернется в Лотерн бродягой, попавшим домой лишь благодаря милосердию других эльфов. Он разработал план, который вернет его в Ултуан другим путем. В Марненбурге многие торговали с эльфами, а тех, кто надеялся пробиться на этот прибыльный рынок, было намного больше. Найти ван Зоммерхауса и сыграть на его надеждах было нетрудно. Этриль был осторожен и не давал никаких прямых обещаний этому человеку, предоставив большую часть подробностей их соглашения исключительно воображению патрона. Возвращение в Лотерн на человеческом корабле вряд ли можно было счесть триумфальным, но все же было лучше, чем вернуться нищим на эльфийском корабле.
Этриль горько улыбнулся. Буря разрушила эту мечту. Он заблудился, причем куда больше, чем прежде. Джунгли Люстрии… Он надеялся никогда больше не увидеть их. Он знал, как они пожирают целые армии. Он не очень высоко оценивал шансы плохо подготовленных спутников-людей, даже если бы они сумели очистить мозги от идиотских грез о сокровищах и богатстве.
Он подумывал о том, чтобы бросить их. В одиночку у него еще был шанс, пусть и небольшой, двигаясь вдоль побережья на юг, достигнуть башни Сумерек, огромной портовой крепости, которую азуры построили на южной оконечности Люстрии. Вместе с людьми этот шанс становился призрачным. Если только их не забросило дальше на юг, чем он предполагал, за болота Берега Вампиров, у его спутников было мало шансов выжить в этом путешествии.
Странно, подумал эльф, что он чувствует себя ответственным за людей. Они такие недолговечные, хрупкие, как цветы у дороги. Было бы нетрудно бросить их на произвол судьбы, умыть руки. И все же он знал, что не сможет так поступить. Он был их единственной надеждой на выживание. Его интриги привели их сюда, и теперь он обязан вывести их отсюда в целости и сохранности. Жизнь людей коротка, но чувство вины за них будет мучить его гораздо дольше.
Однако здесь им угрожало нечто большее, чем просто естественные опасности джунглей. Этриль почувствовал за бурей какую-то ужасную магию, магию такого масштаба, что даже самые могущественные архимаги не смогли бы пробудить такую мощь. Он видел еще одно свидетельство такого могущественного колдовства в джунглях, когда они внезапно набрели на тропу. Никто из людей не успел заметить, как формировалась тропа, их внимание было приковано к падающему дереву. А Этриль успел — он видел, как листья и ветви искривляются и обретают новые очертания, как невидимый кулак прокладывает путь сквозь исходящую паром поросль.
Что-то шевелилось в джунглях, что-то, имевшее интерес к «Кобре Кхемри» и ее экипажу. Этриль не мог решить, злая это сила или бессердечно-равнодушная. Из того, что он знал о земноводных хозяевах Люстрии, тучных магах-жрецах, он понимал, что доброй эта заинтересованность быть не может. На добрые чувства хладнокровные сланны неспособны. Все вокруг представляет собой лишь винтик в огромном механизме их сознания. Они готовы жертвовать тысячами жизней собственных слуг, лишь бы решить какой-нибудь озадачивший их вопрос. Если они проявляют такое безразличие к ящеролюдам, то уж точно не испытывают никакого сострадания к чужеземным существам, вляпавшимся в их эксперименты.
Звук был слабым, но он заставил Этриля крутануться с мечом в руке. Взгляд эльфа сосредоточился на пляже вокруг него, на камнях и бьющихся волнах. Он напряг все органы чувств, пытаясь распознать частички магии в эфире. Ничего, лишь ползущее вдоль шеи ощущение: что-то не так.
Еще звук. Теперь Этриль смог определить его как тихий всплеск. Он пристально посмотрел на волны, разбивающиеся о скалы. Возможно, всего лишь краб, выброшенный волнами на берег. Но почему-то Этриль сомневался в этом.
Наконец его острое зрение заметило какое-то лишнее пятно на берегу там, где волны разбивались не так, как везде. Как будто, когда пена устремлялась вверх по песку, в этом месте возникала задержка. Глаза менее зоркие, чем у эльфа, не смогли бы разглядеть очертания тонкого человекоподобного тела с хохлатой головой и длинным загнутым хвостом. Хамелеон почти идеально сливался с берегом, но хроматофоры в его чешуйчатой шкуре не поспевали за накатывающимися волнами.