И не пророчество это было — расчёт. Холодный, простой, какой сделал бы на моём месте всякий, кто умеет читать карту и не ленится подумать за противника. Я видел западню так же буднично, как два дня тому назад видел мёртвую зону за каменным амбаром. Только на сей раз в западню эту шагал не германский дозор в полтора десятка штыков. В неё всем своим огромным, тяжёлым, пыльным, голодным телом, под лихую полковую гармонь, входила целая русская армия. И я шагал в самой её середине.
И тут взгляд мой споткнулся об одно название.
Маленькое. Неприметное. Чёрные угловатые буковки над крошечным кружком — деревенька, каких на карте сотни.
Танненберг.
Я перестал дышать. Заметил это не сразу — по тому, как зашумело в ушах.
Палец батальонного только что небрежно скользнул по этому самому кружку — мимо, дальше, к развилке дорог. Обкуренный ноготь даже не зацепился. Для них всех место это было пустым. Деревня как деревня. Ничто.
А для меня в этом слове был заперт конец.
Это имя я знал. Оно сидело во мне, въевшееся, как въедается в пальцы чужой холод, — и от него теперь сводило затылок. Под ним ляжет армия. Под ним. Не под Нейденбургом, не под Сольдау, не под бойким Алленштейном — под этой вот безвестной деревенькой, мимо которой все они сейчас ведут пальцем не глядя. Так его и назовут потом. Танненберг. Я смотрел на крошечный чёрный кружок, и кружок глядел на меня в ответ — спокойно, как глядит прикрытая ветками яма.
Я отвёл глаза. Заставил себя отвести. Взглянул снова — кружок не исчез. Он и не мог исчезнуть. Он уже был. Он уже терпеливо ждал нас всех.
Когда? Я рванулся за числом. Дёрнул себя за память, как дёргают намертво застрявший ящик.
И ящик не подался.
Скоро. Конец августа. На днях. Может, через неделю, может, раньше. А точно — нет. Двадцать шестое? Двадцать восьмое? Я беззвучно шевелил губами, перебирая числа, как перебирают ключи у запертой двери, и ни один не входил. Не помнил я. Я зажмурился, полез глубже, шарил наугад: какой день, с какого фланга первый удар — слева, справа? Память отдавала одно только общее. Будто кто стёр в ней начисто все цифры, оставив голый рисунок.
Ночью я не спал.
Лежал навзничь на остывающей чужой земле, закинув руки за голову, глядел в высокое августовское небо с его крупными, ясными, до обидного безразличными звёздами и медленно, камень за камнем, складывал внутри себя то, что отныне предстояло мне нести одному. Костры по биваку догорали, подёргиваясь пеплом. Где-то мерно, со свистом похрапывал Сорока, где-то бормотал во сне мальчишка, где-то фыркали и тяжело переступали стреноженные кони. Сосед мой по правую руку спал с открытым ртом, и щека у него во сне обмякла, разгладилась, сделалась совсем мальчишеской. Тысячи их лежали так же вокруг — наевшись жидкой каши, отдав ногам короткий роздых, — и завтра по осипшему «подъём» поднимутся и пойдут дальше на север, прямо на это самое имя, и ни один не ведал того, что ведал я.
Я перебирал своё знание трезво, — что есть в наличии, а чего нет и взять негде. В наличии было крупное, общее: что армию обойдут и запрут, что середину истребят, что обернётся всё это позором и чёрным горем, а назовут после именем малой никому не ведомой деревни. А не было — мелкого, того самого единственного, что и придало бы знанию настоящую цену. Не было ни одной той осязаемой подробности, которую можно вложить человеку в руку и сказать: вот, держи, ступай проверь сам.
И всё-таки даже такое, куцее и безмерное разом, знание было тяжелее любой ноши, какую мне доводилось таскать прежде, — потому что всякую ношу можно с кем-нибудь разделить, а эту разделить было не с кем. Ни с Сорокою, который меня принял и которому я ни за что на свете не сумел бы растолковать, откуда мне ведомо завтрашнее. Ни с Зотовым, что и без того молча копит ко мне свои цепкие вопросы. Ни с ротным, который чует беду нутром, но никогда, ни единой ночи, не поверил бы беде, предсказанной наперёд по числам. Я был среди тысяч — и совершенно один; шёл в общем строю, ел из общего котла, спал у общего огня — и нёс в себе то, что отгораживало меня от всех вернее всякой каменной стены. Они шли в своё завтра слепые — и оттого спокойные. Я шёл зрячий — и оттого не находил себе места на этой тёплой земле.