Дар мой, если язык повернётся назвать даром эту глухую тяжесть, годился покамест на одно: лишать меня сна да загодя оплакивать тех, кого ещё успеется оплакать после. То, что катилось на нас, было больше меня во столько раз, во сколько целая армия больше одного прапорщика с отшибленной памятью. Этакую тяжесть плечом не остановишь, и всё же сворачивать всю эту лавину было ведь и не надобно. Я нашарил в темноте холодную рукоять нагана на боку и обхватил её всей ладонью, и подержал так, пока железо не отдало мне немного моего же тепла. Малая, костлявая опора, одна на всю ночь, — и пальцы за неё держались, как держатся за край.
И всплыло вдруг — без зова, само, как всплывает со дна щепка, — что есть ведь и у меня где-то дом. Не здесь. Калуга, низкие окна, мать, что зовёт меня к столу другим, не моим именем. Чужая память Николая отдавала это нехотя, обрывками: запах нагретой солнцем герани на подоконнике, скрип половицы у порога, материнский голос. Я и лиц-то толком не различал в той памяти — а тепло чуял. И вот это чужое, взятое взаймы тепло сейчас грело меня вернее костра. Где-то они спали покойно, ничего не зная ни про какой Танненберг, и хорошо, что не знали. Им я тоже ничего не напишу.
Всего мне не остановить, это решено. Но попытаться предупредить — попытаться единожды, осторожно, не воплем безумца, а доводом, который можно проверить пальцем по той же карте, — это я был обязан, и обязан не им даже, а себе. Не ради того, чтобы поверили: поверят навряд ли. А ради того, чтобы после, когда всё сбудется до последней буквы, не грызла меня по ночам одна-единственная подлая мысль: знал — и смолчал, поберёг шкуру да чин.
Как именно стану я говорить, я нарочно не торопился придумать загодя: загодя сочинённое всегда выходит ходульным и фальшивым. Ясно было покамест одно — толковать надо не о судьбе армий, не о мешках и пророчествах, от которых за версту разит горячкой и лазаретом, а о том малом и проверяемом, что у любого трезвого человека и так перед глазами: о голых флангах, об оторвавшихся соседях, о разрыве, в который и заглянуть-то боязно. О том самом, о чём и Брусникин нынче обмолвился вслух. Не «я знаю, что будет», а «извольте поглядеть, господин капитан, вот на эту дыру на правом фланге — и сами рассудите, чем оно пахнет». Довод, который можно пощупать пальцем. Авось хоть так зацепится за чьё-нибудь трезвое внимание. А что сочтут меня при этом перепуганным да блажным после контузии — пускай их. Шкуру свою я в эту войну, сдаётся мне, уже один раз потерял начисто; беречь её сверх меры было теперь и поздно, и незачем.
А пока — пока оставалось малое, моё, посильное, то, что и впрямь было в моих руках. Не дожидаясь утра и ничьего на то дозволения, я исподволь начну готовить своих к тому, чего они ещё и не чуют. Не словом — на слово веры нет, да и что я им скажу. Делом. Приучу взвод не сбиваться в кучу под огнём, как приучил уже однажды у хутора. Натаскаю отходить врассыпную и собираться по свистку, держаться малыми горстями, беречь патрон и воду, не терять головы, когда кругом её теряют все. Завтра же велю каждому держать во фляге неприкосновенный глоток, а обоймы по карманам — врозь, чтоб не остаться разом без всего; назначу в каждом отделении двоих, что в сумятице не на меня глядят, а друг за дружку держатся и тянут остальных. Покажу, как уходить лесом, как просачиваться в темноте, как ложиться низко и ползти на чужой выстрел, а не от него, как драться в кольце не толпой, а россыпью. Придёт час, сомкнётся мешок — глядишь, эта неписаная наука и вытащит кого-нибудь из них живым на ту сторону. Дело малое, незаметное, без музыки. Зато моё, а не слепой катящейся истории.
Я повернулся на бок, подложил кулак под щёку. Звёзды стояли над чужой землёй безучастно и холодно, не вникая в то, что творилось под ними и что ещё сотворится. Где-то там, за тёмным ночным полем, лежала на ящиках забытая до утра карта, а на ней — крохотный чёрный кружок с небольшой подписью. Я смежил веки, но и под закрытыми веками оно стояло передо мною — чёткое, чёрное, неотвратимое; с ним я и забылся наконец коротким, тяжёлым, без снов предутренним сном.
Глава 5
«Контузия»
Два дня я подбирал слова — и за два дня перебрал их без счёта, а верных так и не нашёл.
Это далось мне труднее, чем пулемёт или карта, потому что там было ремесло, послушное рукам, а тут надо было сказать так, чтобы услышали, и при этом не сказать единственного, чего сказать нельзя. Я перебирал фразы на марше — под скрип амуниции, под мерный, засыпающий шаг сотен ног по сухой, размолотой в пыль дороге, что висела над колонной рыжим облаком и оседала на зубах, на потных шеях, на вороных передках орудий. Складывал их и разбирал заново, лёжа на привале навзничь и глядя, как над сосновыми макушками тянутся на запад тонкие дымы чьих-то горящих деревень, до которых нам никакого дела не было и до которых дойдёт ещё своя беда. Шевелил губами у костра, пока Сорока, помешивая в котле, косился на меня и наконец не выдержал: «Вашбродие, вы губами-то ворочаете, ровно молитву учите. Не выучите — мне передайте, я грамотный». — «Грамотный ты, Сорока, после ужина, — отозвался я. — А до ужина у тебя одна на уме поварёшка». Он хохотнул и отстал; а я снова отмолчался, потому что объяснять было нечего и некому, а фразы мои всякий раз упирались в одну и ту же глухую стену.