Тропу через трясину нащупывали вслепую, как слепой нащупывает палкой край обрыва. Впереди шёл солдат с длинной ивовой жердиной и тыкал ею в землю перед собой: где жердь упиралась в твёрдое, там и ступали след в след, где она уходила в чёрную няшу без дна, там забирали стороной, в обход, и вся колонна тянулась за ним гуськом, гусь к гусю, не смея сойти на полшага с этой незримой, в одну стопу шириной тропы. Раз на моих глазах болото едва не взяло человека. Шедший впереди оступился с той невидимой нити, что вела нас, и ухнул сразу по грудь в чёрную воду, и она потянула его книзу так ласково, так бесшумно, без всплеска и без круга, будто только того и ждала. Он и закричать не успел, да и не было уже сил на крик, только захрипел горлом и зашарил ладонями по дрожащей, оседающей под ним поверхности, ловя пустоту. Двое ближних повалились на брюхо в грязь, протянули ему винтовку прикладом вперёд, тянули, упираясь каблуками в корни и хрипя не хуже тонущего; я подоспел третьим, ухватился за нагретый чужими руками ствол, и мы выволокли его на корни — облепленного по горло чёрной тиной, дрожащего так, что зубы его выбивали дробь о деревянную ложу винтовки. Выволокли, как вытаскивают из канавы завязшую подводу, и так же молча пошли дальше, и я только переставил спасённого в середину колонны, к крепким, и велел держаться тропы и не отрываться от переднего ни на шаг. От него несло могильной сыростью, грязь на нём схватывалась коркой и трескалась на сгибах локтей. А болото проводило нас своим тихим, сытым бульканьем и неторопливо сомкнулось над тем местом, где едва не взяло своё.
Я не давал им лечь. Это было теперь главное, важнее самой дороги: идущий человек жив, а лёгший в болоте засыпает в смерть тихо, незаметно для себя, как засыпают на морозе. И я ходил вдоль растянувшейся, спотыкающейся колонны взад и вперёд, без конца, без окрика, поднимал севших, подставлял плечо под вязнущую волокушу, перекидывал обессилевшего на место того, кто ещё держался, перебрасывался с тем-другим словом, иной раз ни о чём, лишь бы услышал живой голос. Покуда командир на ногах — на ногах и колонна; сел командир, опустился на корягу хоть на минуту, дать роздых ногам, — и просядет следом всё, до последнего человека. Тяжелее всего было с ранеными. Их набралось много, своих и прибившихся вперемешку, и каждый шаг по этой трясине отзывался в них болью, и они стонали сквозь сжатые зубы, а иные, очнувшись от тряски, начинали проситься, чтобы их бросили, не мучили зря, оставили вон на том сухом бугре помирать спокойно. Один, с перебитой ногой, поймал меня за рукав горячей, сухой от жара рукой. «Ваше благородие, оставьте меня, Христом-богом… не доволоку я вас всех». Я отнял его пальцы от сукна, по одному, и подоткнул под него сбившуюся шинель. «Доволочёшь. Лежи и молчи». И пошёл дальше — а он замолчал и больше за весь день не просился. Я не бросал и бросать не давал. Брось одного, оставь на бугре — назавтра с лёгкой душой бросят второго, послезавтра третьего, а там и считать перестанут, кого оставили. Отряд, который начал кидать своих в трясине, доберётся до дому уже не отрядом, а сворой, и каждый в этой своре будет знать, что и его бросят, дойди до него черёд.
Капитана Брусникина несли в самой середине, на лучшей из волокуш, где пожиже трясло; он был совсем плох, метался в горячке, командовал в бреду ротой, которой давно уже не было на свете, отдавал ясные, толковые приказы давно убитым людям, звал какого-то Степана — то сердито, с командной хрипотцой, то жалобно и тихо, как зовут денщика среди ночи, когда худо. Раз очнулся, поймал меня мутным, плавающим взглядом, узнал ли, нет ли — не понять, но шевельнул сухими, в белой корке губами. «Держи строй, прапорщик. И воды… Степану отнеси воды, что ж он». И снова провалился туда, где для него ещё шла его война. Я поправил ему сползшую с плеча шинель, наклонился ухом к самому его рту — дышит ли. Дышал, тяжело, с долгим присвистом на выдохе. Часы его тикали у меня за пазухой, у самого сердца, отмеряя версту за гиблой верстой, и я завёл их с утра, по привычке, не думая, как заводят всякое чужое, что велено сберечь и вернуть.
Лес был полон людей.
Не одни мы брели через него на юг. Разгром выплеснул в эти леса и болота тысячи. Остатки рот без ротных. Потерявшие командиров взводы. Одиночки, отбившиеся в ночном бою. Целые партии без единого офицера.