Я считал его силы и прикидывал его огонь отрешённо и точно, как считает приходо-расход человек, которому в этих столбцах значатся не рубли, а живые люди. Окопов по гребню набиралось на роту, может, и поболее. Подходы к гряде лежали голые, выметенные, открытые до самого бруствера — ни ложбинки, ни кустика, ни мёртвого клочка, за которым укрыться хоть на вздох. Одно только было доброе во всём этом нерадостном раскладе: проволоку германец натянуть либо не успел, либо не стал — то ли времени не дали, то ли понадеялся на пулемёты. Без проволоки штык хоть как-нибудь, да достанет до окопа; с проволокой нас перевешали бы всех на подступах, на голом скате, и тогда и говорить было бы не о чем. Числом мы его перевешивали втрое: без малого четыре сотни штыков против неполной роты. Да только число в этой горловине, под косым перекрёстным огнём, обращалось не в подспорье, а в прямую беду: чем гуще полезешь — тем гуще и ляжешь, тем щедрее накормишь его пулемёты. Брать тут надо было не числом, а манёвром, обходом, головой. Устав на сей счёт держался иного мнения и велел бы валить в лоб, плотной цепью, как на смотру; да только устав сочиняли в тиши, где никакой пулемёт через канцелярский стол не достаёт, — а потому спорить с ним было тут не время и не с кем. И всё равно платить кровью, потому что иного способа взять окопанного и готового врага на войне покуда не выдумали.
Обхода я искал глазами добрых полчаса, упрямо, не желая верить, что его нет, и ощупывал взглядом каждую складку, каждый куст, каждую кочку по топким краям обоих болот, по сто раз возвращаясь к тем местам, где обход хоть как-то напрашивался. Нет обхода. Топь не пускала никого: сунься в неё с четырьмя сотнями да с обозом раненых — засосёт вернее всякой пули, тихо, без выстрела и без славы, и поминай как звали. Оставалась одна горловина. Один путь — в лоб, через гряду, через эти два бьющих накрест пулемёта.
А значит, надо было брать заслон, и брать нынче же, засветло. Иного не дано. Сидеть в лесу и ждать у моря погоды значило одно: ждать, покуда германец спокойно подтянет с тыла ещё сил и не торопясь, по-хозяйски додавит нас — голодных, выбитых, без патронов, с полусотней раненых на руках. Прорыв давал хоть узкую щель, хоть тень надежды на тот берег, — и я выбрал прорыв и стал складывать в голове атаку, холодно, по косточкам, подробно, как складывал всегда. Только складывалось скверно, через силу. Считать наперёд чужую кровь — ту, что выдадут тебе под расписку, а спросят с тебя же потом и сполна, — к этому в прежнем моём ремесле не приучали никого; своя обходилась дешевле и спрашивалась легче. В тёплой избе для такого счёта, надо думать, и слово сыскали бы погладче — «потери ожидаемые», скажем, — и подшили бы к делу одной чистой строкой; да только эти ожидаемые потери пойдут сейчас на гряду своими ногами, и фамилии у них покуда живые.
Я собрал старших — Зотова, Сороку, унтеров, — присел на корточки в палой хвое и обломанным прутиком начертил им прямо на голой земле гряду, болото с обеих сторон, горловину посерёдке и оба германских пулемёта двумя крестиками по краям. Унтеры сгрудились над чертежом плотным кольцом, заслоняя его плечами и спинами от ветра, дышали в затылок друг другу и молчали. Замысел я выложил коротко, без лишних слов: оба наших пулемёта развести по флангам и давить ими германские, не давать им поднять головы; гранатчиков, отобрав покрепче, послать ползком к самым окопам; а главную силу повести не в горловину, не в лоб на огонь, а вбок, в обход правым краем, по самой топкой кромке болота, там, где германец нас меньше всего ждёт и где у него на скате почти нет окопов. Зотов выслушал до конца, поскрёб ногтем щетину на скуле и сказал всего три слова: