И обойти её было нельзя — это я выверил сам, не доверяясь одному Сороке, и положил на это весь следующий день. Я излазил с ним и с Зотовым всю опушку, ощупал в бинокль каждую пядь, какую мог достать глазом, разослал людей вправо и влево вдоль германского фронта, — и всюду упёрся в одно и то же, безнадёжное. Слева, к востоку, тянулись Слева, к востоку, тянулись озёра и бездонные топи: высланный туда мужик вернулся по пояс в чёрной жиже и сказал, дрожа, что шестом дна не достал и что трясина та засасывает шест без бульканья, неслышно, — туда с волокушами не сунешься, там и налегке сгинешь. Справа, к западу, наша гряда смыкалась с другой такой же занятой высотой, и там сидел германский сосед; узкий стык между ними простреливался густо — в бинокль я разглядел на седловине свежий бруствер и две тёмные точки гнёзд, бравшие проход в клещи. Сплошняком, от топи до топи, без обхода, без щели, без прорехи. Стена.
Времени выждать, отсидеться, взять стену измором — не было ни единого дня. Я прикинул трезво, как привык. За спиной, в дне пути, шла погоня — свежие части, пущенные по нашему следу из мешка; завтра-послезавтра упрутся нам в хвост. Тогда стена впереди и погоня сзади сойдутся, и нас, прижатых к топям, перемелют меж двух жерновов в один день. Сидеть — лечь. Идти в лоб — лечь. Оставалось одно: сыскать к ночи такую дорогу, где не наверняка. Другой ночи у нас не было, и другого выхода тоже.
Над этой стеной я просидел полночи. Не спал — какой уж сон. Лежал на опушке, перебирался ужом с места на место, смотрел и смотрел, пока не заслезились глаза, пока не выучил наизусть каждый бугор на гряде, каждый огонёк, каждый промежуток между постами и долгий счёт шагов часового от поста до поста и обратно. Сырая земля выстудила грудь и живот насквозь, локти затекли держать бинокль, и я отнимал его, грел стёкла дыханием, тёр озябшими, негнущимися пальцами и снова прикладывал к глазам. Молодое тело Северцева мёрзло и ныло не хуже моего прежнего; терпеть оно умело, а вот не жаловаться я его ещё доучивал. Смотрел не как на тёмную гряду — как на огонь: вот этот пулемёт кладёт сюда, тот достанет дотуда, а здесь, где их секторы должны сойтись, я искал прореху, не закрытый никем клок земли. Изъян. Не утешения искал — изъяна. Найду — поведу. Не найду — что ж, буду хоть знать, на что веду, и поведу с открытыми глазами. Зрячий страх берётся делом и расчётом; слепой только вяжет руки да валит наземь. Оттого и не баюкал себя: соврёшь себе — соврёшь и людям, заведёшь не туда, в ту самую трясину без бульканья.
Я видел, как гаснет в людях давешняя робкая надежда. Подходили к опушке, глядели из-за деревьев на длинную тёмную гряду с её окопами и проволокой — на стену в полутора верстах от воли — и опускали плечи, и говорок о бане и щах смолкал сам собою, на полуслове. Глаза тускнели, гасли изнутри, как гаснет, заходя под золу, уголь. «Дошли, — читалось в этих потухших глазах. — Вот и дошли. До стенки дошли». Это было сейчас опаснее германского пулемёта. Пулемёт срезает голову колонны; покорность валит всю.
А времени не было: решать и действовать надо было нынче же, в эту ночь, покуда оставался хоть призрачный, хоть с волос толщиной выбор.