Сорока поднялся, выбил трубку о каблук, искры пали в траву и погасли.
— Пойду, вашбродие. Меня ж к тебе на минутку пустили, а я вон засиделся. — Потоптался, не уходя. — Ты бы поспал нынче. На тебе лица нет.
Он ушёл в темноту, и шаги его скоро стихли. Я остался один на остывающей земле. Где-то далеко за полем устало тарахтел штабной автомобиль — то заводился, то глох, то опять заводился, — и в этом упрямом ночном звуке было всё, что мне нужно было знать про тот штаб: там не спали, там считали и подшивали, там обеляли правых и подбирали виноватых под завтрашний доклад. К утру их счёт доберётся и до меня. А предъявить к этому счёту мне было нечего, кроме трёхсот двенадцати живых душ да наказа умирающего командира, — а это, я уже понимал, на казённых их весах не тянет ровно ничего.
Глава 19
«Чужая подпись»
За мной пришли на третий день, поутру. Два дня перед тем я провёл при чужом обозе, без дела и без вестей: спал на соломе под телегой, сушил у дымного костра отсыревшие портянки и ждал, сам не зная чего, покуда на третье утро у того костра не возникли писарь с бумагой да тот же приставленный ко мне для порядка унтер, — и меня, не дав даже толком отхлебнуть кипятку, повели через весь тыловой лагерь в штаб корпуса, на разбор.
Унтер шёл сбоку, чуть отстав, и винтовку нёс не как положено при конвое, а как при своём — стволом книзу, прикладом под локоть, — и на повороте, не глядя на меня, негромко обронил, что мне бы там, ваше благородие, держаться поспокойнее, потому как с этими господами криком ничего не возьмёшь, а возьмёшь разве что лишнюю беду. Я кивнул. Совет был дельный, и дан был по-доброму.
Дорога была недолгой, полверсты, а вела из одного мира в другой. Позади оставалось поле сборного пункта — грязь, рогожи, вой, недосчитанные графы, разбитая армия обломками. Дорога под сапогами расквашена, шинель на плечах задубела коробом и при шаге терла шею. А впереди, за рощицей, открывался штаб: ровные ряды чистых палаток, дорожки, посыпанные песком, протоптанные ровно, вестовые с бумагами под мышкой, лошади под чепраками, дымок над кухней и тонкий, забытый запах настоящего кофе. Под ногами вместо грязи пошёл утоптанный песок, сухой и твёрдый. Здесь не воевали. Здесь о войне писали — и, как я скоро понял, куда увереннее, чем она шла на деле.
Я шёл и грел дыханием стынущие пальцы. Этих людей я за все недели почти не видел вблизи. Без штаба армия слепа — кто-то должен сводить донесения, чертить карты, считать патроны и хлеб, и работа эта не легче окопной. Но был среди них и другой сорт — те, для кого война была не людьми, а ровными столбцами, что всегда сходились к итогу: убыль в столбце не кричит, и оттого судить о ней было покойно и легко. С таким мне сейчас и говорить, и говорить, я уже чуял, на разных языках при одних словах.
У коновязи стояли осёдланные лошади, сытые, чищенные, и денщик носил из кухни на подносе что-то под салфеткой. Двое писарей у крайней палатки курили папиросы — не махорку, папиросы, — и негромко смеялись чему-то своему, не оборачиваясь на меня. Я прошёл мимо, и грязь с моей шинели казалась здесь чем-то непристойным, что добрые люди стараются не замечать.
У входа в большую палатку часовой оглядел мою шинель, потом писаря с бумагой и молча посторонился. Писарь шмыгнул внутрь первым — доложить. Унтер остался снаружи и тихо сказал в спину: «С Богом». Полог откинули.
Внутри было тепло и сухо, пахло табаком, сургучом, чернилами и тем самым кофе, а на складном столике у входа уютно попыхивал самовар, и рядом с ним стопкой стояли чистые стаканы в начищенных подстаканниках, какие я не видел уже целую вечность. Где-то за брезентовой перегородкой мерно, без устали пощёлкивал телеграфный ключ — ровно и деловито, будто дятел долбил сухое дерево, — и от этого спокойного, конторского звука здешний мир делался ещё дальше от того, из которого меня сюда привели. За большим столом, крытым картой и бумагами, сидели несколько офицеров, а во главе — он. Я узнал его сразу, хоть видел всего раз, мельком, у дальней засады. Тот же китель с иголочки. Те же палевые лайковые перчатки, которые он, говоря, оправлял на пальцах, палец за пальцем, будто проверял, ладно ли сидит на нём эта вторая, чистая кожа. Штабс-капитан Вельяминов. Аркадий Павлович.