Он угрюмо посмотрел на нас и затем заговорил еще печальнее,
— Я дал им самое драгоценное, что есть у человечества — музыку. Свою музыку, кровь и плоть свою. Эти злодеи, никогда не знавшие жалости, с улыбкой истреблявшие стариков и детей, плакали, слушая ее. Но музыка была так же не нужна им, как власть над вселенной. Они предали Шмербиуса и этим погубили себя. А на что я гожусь без моих джентельмэнов удачи, без моего театра, без моей Танталэны? Да, это верно, теперь я сделался просто плешивым шутом.
Слезы текли у него по щекам, нос покраснел. Он замолчал и отвернулся от нас.
Отец, сосредоточенно возившийся в переднем отделении с какими-то колесами и рычагами, подозвал к себе дона Гонзалеса.
— Ничего не понимаю я в этом самолете, — сказал он.
— Сколько верст мы делаем в час? — спросил равнодушно Шмербиус.
Отец посмотрел на какой-то прибор.
— Триста пятнадцать, — сказал он.
Шмербиус вышел в переднее отделение и через минуту вернулся.
— Радио-двигатель цел, — заявил он. — Но руль испорчен. Взрыв арсенала погубил и нас. Мы несемся на запад со скоростью урагана.
Но ни изменить направление, ни опуститься мы не можем.
Нам, пожалуй, не выбраться живыми из этой воздушной тюрьмы. Но, как это ни странно, мы совсем не были потрясены таким положением дел. Человек может привыкнуть даже к смерти.
Внизу давно наступила ночь. Мария-Изабелла спала на полу, прикрытая брезентом. Но здесь, наверху, все еще сияло солнце. Огромное, красное, оно медленно ползло к горизонту. Наконец, и мы перестали видеть его. Сразу стемнело. Мы в беспорядке разлеглись на полу.
Ночью я несколько раз просыпался от холода. Мы укрылись какими-то мешками, тесно жались друг к другу. Шмербиус спал плохо. Он все время охал, вздыхал и сопел носом.
Утро не принесло нам ничего нового. Встало огромное, желтое, почти не греющее солнце и осветило под нами огромное водное пространство. Мы стремительно мчались по небу. Что будет с нами? Сердце мое замирало при одной мысли о падении с такой чудовищной высоты.
Мария-Изабелла проснулась и попросила пить.
— У нас нет воды, — в ужасе восклицал Джамбо, — ни капли воды!
Дон Гонзалес печально опустил голову.
— Потерпи, моя девочка, — говорил он. — Вот мы прилетим домой, и там ты напьешься вдоволь.
В карманах у Джамбо нашлось несколько твердых, как камень, морских сухарей. Мы разделили их по-братски. Но воды не было. А пить хотелось и нам. Часы проходили за часами, наше положение не менялось.
К вечеру жажда начала сильно беспокоить нас. Настала ночь, вторая ночь, проведенная на этом самолете. Было довольно тепло, и мы хорошо спали. Но утром, проснувшись, я почувствовал, что у меня совершенно пересохло горло. Во рту почти не было слюны.
— Пить, пить! — жалобно стонала Мария-Изабелла. Она очень страдала. Больно было смотреть на ее бледное осунувшееся личико. Ее большие голубые глаза стали еще больше, еще ярче и печально смотрели на нас.
— Под нами земля! — вдруг вскричал Джамбо.
Мы все вскочили на ноги. Действительно, под нами простиралась суша. Я видел темно-зеленые леса, темно-синие реки и желтые выжженные саванны.
— Это Африка, — сказал Шмербиус. — Да, да, это Африка.
Он порылся в кожаном мешке, висевшем на стене нашей каюты, и вынул большой полевой бинокль.
— Посмотрите, — сказал он, указывая на какие-то движущиеся точки, — это слоны.
Я взял у него бинокль. Слоны, слоны! Сколько их! Они протягивают хоботы и рвут листья с низкорослых пальм. Как они медлительны и степенны. И как малы — будто нарисованы на круглых стекляшках бинокля.
А вот антилопы. Они быстро скачут на запад, к огромному синему озеру. Чорт возьми, они пьют! Как бы я хотел быть на их месте.
— Это Танганайка, — говорит Шмербиус. — Я знаю очертания ее берегов.
Снова водная поверхность простирается под нами. Только цвет воды немного светлее, чем в океане.
— Пресная вода, — говорит Джамбо и вздыхает.
Вот обрисовывается западный берег озера.