— А ведь это родина твоих предков, Джамбо, — говорит дон Гонзалес.
Джамбо на минуту забывает свою жажду и улыбается, шевеля своим большим, мягким животом.
— Какое мне дело до родины моих предков, — говорит он. — Моя родина — Америка. Я цивилизованный американец, а не африканский дикарь.
Дон Гонзалес утверждает, что отец Джамбо был людоед. Джамбо горячо протестует.
— Мой отец был раб на Ямайке, — с гордостью говорит он.
Под нами снова леса и саванны. Вот большая деревня, состоящая из круглых бамбуковых хижин. Кругом — возделанные поля. В бинокль я вижу толстых негритянок с младенцами на спинах и негров, дремлющих у входов в хижины. Там, должно быть, чертовски жарко, не то, что здесь в вышине.
Дальше идут сплошные тысячеверстные тропические леса, прорезанные реками. Одна из этих рек была особенно широка и многоводна.
— Ее называют Луалаба, — сказал Шмербиус. — В сущности, это верхнее течение Конго.
По берегам реки ютятся деревушки, но дальше снова безграничный лес.
— А это что за штука? — воскликнул внезапно Джамбо, наткнувшись в углу каюты на какой-то герметически закупоренный металлический сосуд.
Все с удивлением рассматривали находку. Один Шмербиус продолжал глядеть вниз. Мне показалось, что он как-то криво усмехнулся. Джамбо с трудом поднял сосуд на руки.
— Ого! — заговорил он, — да там что-то плещется! Должно быть, вода.
— Пить! Дайте пить... — простонала Мария-Изабелла.
Дон Гонзалес ужасно засуетился. Он сунул руку в кожаный мешок с инструментами и вынул большой напильник.
— На, пили, — сказал он, протягивая напильник Джамбо. Джамбо принялся надпиливать верхнюю часть сосуда.
Вдруг Шмербиус круто повернулся, вырвал сосуд из рук ошеломленного негра и выбросил его через окно
— Негодяй! — заорал Джамбо и чуть не набросился на Шмербиуса с кулаками.
Но Шмербиус спокойным жестом показал вниз на землю. Чорт возьми, что там случилось? Темнозеленая окраска леса стала понемногу светлеть. Деревья блекли и увядали на наших глазах. В бинокль я видел, как никли огромные пальмовые листья. Баобабы стояли черные и голые, в несколько минут потеряв свою пышную листву. По рекам, животами вверх, плыли бесчисленные туши крокодилов и бегемотов. Слоны, один за другим, тяжело падали на землю, чтобы уже никогда не встать. Обезьяны, как мертвые мухи, чернели на желтой траве.
— Это был баллон с ядовитым газом! — воскликнул я.
— Да, это был баллон с ядовитым газом, — спокойно подтвердил Шмербиус.
Но мы скоро миновали разрушенные области и под нами снова замелькали зеленые леса и желтые саванны.
Наш самолет вот уже вторые сутки словно перышко несся все вперед и вперед. Скорость полета все увеличивалась, и уменьшить ее мы не могли.
К трем часам пополудни она достигала трехсот девяносто шести верст в час, а в четыре мы увидели перед собой берег Атлантического океана. Перелет через всю Африку был совершен меньше чем в девять часов!
— Смотрите, под нами снежные горы, — закричал Джамбо.
— Это не горы, — сказал отец, — это облака. Мы летим над ними. Внизу идет дождь.
Дождь... Чудная, пресная вода...
Во рту у меня было сухо. Язык распух и заполнял собой весь рот. О, хоть бы глоточек воды!
Больше всех страдала Мария-Изабелла. Она уже перестала стонать и молча смотрела в потолок своими большими синими глазами. Дон Гонзалес, отец и я переносили свои муки молча. Джамбо тоже мучился, но его природная негритянская экспансивность не позволяла ему сосредоточиться на своих страданиях. Его, словно ребенка, все интересовало, все развлекало. Шмербиус, казалось, даже не замечал отсутствия воды. Он оплакивал гибель Танталэны. Былая непоседливость покинула его. Он сидел в углу каюты, сгорбленный, состаревшийся, безобразный, с полузакрытыми глазами и думал о чем-то своем.
Облака рассеялись, или вернее, мы оставили их позади. Под ними снова простирался необозримый океан. К шести часам быстрота нашего полета достигла четырехсот шестидесяти верст в час. Отец с сомнением посмотрел на толстые стекла окон. Если они не выдержат напора воздуха и лопнут, мы задохнемся. При такой скорости дышать невозможно. Солнце стояло еще высоко. Мы стремительно неслись на запад, в направлении, противоположном вращению земли. И поэтому наши ночи и дни были длиннее, чем ночи и дни обитателей земной поверхности. Солнечное время отставало от наших часов.
В семь быстрота нашего полета стала быстро уменьшаться. Радио-мотор как-то подозрительно заскрипел. А в половине восьмого мы заметили, что наш самолет мало-по-малу снижается. При этом казалось, будто океан снизу поднимается к нам.