Таня была приглашена за старшую дружку. Она перепела все свадебные песни, какие только знала, да все как-то непроизвольно возвращалась к волнующей: «Ох, и повей, повей, буйный ветер». Это не свадебная песня. Но никто не мешал Танюше поведать, что она «высмотрела свои карие очи». Многим девчатам и молодицам припала к сердцу эта песня о тяжкой разлуке с любимым. Теперь уже не только Тане одиноко напевать в саду:
Гулянка не утихала, даже когда перед рассветом в клеть, где было навалено сено и постелены белые полотняные рядна, повели молодых. К утру людей осталось маловато. И тут на хате Винниченков появился человек. Это был далекий родственник Шейко; пьяный и неуклюжий, он пробирался по гребню крыши и, проваливаясь сквозь пропревшие камышовые связки, лез к дымарю. Заметив у него в руке белый платок, Таня догадалась о его намерении и покраснела: «Что это?.. Неужели будут позорить девушку?..» Таня оглянулась и увидела кучку старушек, которые, сладко причмокивая, выжидали дальнейших событий.
— Что вы наделали? — бросилась к ним Таня. — Зинка — славная девушка, она еще почти ребенок…
— Э-э, барышня, такой обычай, — прошамкала одна из них.
— Эге ж, эге ж, другим острастка будет… Чтоб не теряли головы девки. Когда-то бывало…
«Когда-то…» — у Тани защемило сердце.
— Бабуся, некстати сейчас такое делать… Слышите? Да и виновата ли она?..
— Гай-гай, оно так, барышня, вроде и Гнат не виноват, и Килина невинна, только хата виновата, что впустила на ночь Гната.
А Таня вспомнила живоглота Сергеева, его сынка-есаула. «Звери! Это они обесчестили зореньку нашу!»
Из сада бежали мужчины — родня Винниченков.
— Тю-тю, дурню, перепил, чи що!..
— Сват, да слазьте ж бо!
— Не шути, Охрим, довольно…
Их голоса тонули в песнях, галдеже, громком смехе: в хате похмелялись.
— Чуешь, печерица чертова, слазь!..
— Или возьми вот это, — кто-то швырнул на хату красный башлык.
— Ни-ни! — отмахнулся Охрим, и башлык зацепился за гребень крыши. — Пусть люди видят.
Но едва успел он пристроить на крыше кнутовище с белым платком, как в него полетели комья глины.
Охрим взревел и потешно пригнулся за дымарем.
— Чего кидаешься, бисова душа! — зашумели подоспевшие родичи Шейко.
— Надо еще матери хомут надеть!
— Сними!
— Не снимай, Охрим!
— Пусть все видят, что девка нечестная…
— Кто нечестная? Наша Зинка?! Мозоли ее нечестные?!
«Бац!» — и покатился один из родичей Шейко.
— Ага! Ось воно як!.. Н-на!..
— Гех!
Мгновенно между казачьим и мужичьим родами разгорелась драка. С ужасом смотрела Таня, как честные, горькие побратимы, которых всегда объединяла нужда и труд, теперь старательно колотили один другого своими пудовыми кулаками. Но вот выбежал Петро, и все замерли. Он заметил белый знак на хате и горой пошел на толпу Винниченков — родичей Зинки. Женщины запричитали: Петро легко ударом в ухо убивал коня. Что теперь будет?! Уже одного подмял — тот и не охнул. Винниченки метнулись к плетню, повыдергали колья; кто-то подбежал с оглоблей, свистнул шворень… Петро не останавливался.
— Ой, лышенько!.. — засуетились старушки.
Наперерез метнулась Таня.
— Стойте!..
Ее кто-то грубо оттолкнул, но Петро поддержал Таню, чтобы не упала:
— Госпожа учителька?
Она стояла такая чистая, свежая, с короной волос, украшенных ароматными гвоздиками, алели вышитая кофточка и цветная плахта, а щеки пылали от гнева.
— Остановитесь! Петро, кого ты хочешь бить? Винниченков? Бедняков отроду? На кого вы замахнулись оглоблей, люди? На Петра? Батрака с детских лет… Что вы делаете? Да разве вы не знаете, кто надругался над нашей Зинкой? Смотрите!
Таня повернула голову, и все увидели роскошный фаэтон, мчавшийся по армавирскому тракту. В экипаже, напыжившись, развалился есаул Сергеев, а сзади скакал эскорт из осетин.
Рванулся Петро, но экипаж уже исчез за пригорком. Только лохматые черные папахи телохранителей еще долго подпрыгивали на горизонте.
Стояли все, словно окаменевшие, молча наблюдали, как оседала пыль в степи.
Тем временем сообразительный Охрим быстро переметнулся: он привязал к кнутовищу красный башлык и, ловко сидя верхом на гребне хаты, закричал:
— Эгей, люди, ну-ка до чарки!
Петро подошел к Зинке, которая, рыдая, стояла посреди двора, бережно обнял ее и погрозил кулаком в сторону еще пыльного горизонта: