Задрожала Раиска, она жалась возле отца, и теперь ей показалось, что мама лежит простреленная, мертвая. Не слыша слов отца, закричала и, схватив лампу, побежала в столовую.
Раиска осветила мать, которая с вилами сторожила у окна. Этим воспользовался кадет и, когда мать повернула голову, ткнул саблей в лицо. Раиска ахнула, уронила лампу, все исчезло в темноте.
— Беги, доченька, — прохрипела мать.
Обливаясь кровью, она из последних сил еще раз пырнула вилами в черный проем окна. Вилы звякнули о саблю, взревел раненый бандит.
— Гранатой расшибу, стерва!..
Раиска выбежала в коридорчик и исступленно закричала:
— Помогите-е!.. Бандиты-ы!..
И вдруг с улицы за парадными дверьми кто-то отозвался приглушенно:
— Тише, сестричка, тише…
Раиска прильнула к щели:
— Это ты, Лида?
— Я, сестричка, открой.
Ветер свистел, дергал дверь — не узнать голоса: будто и девичий, да на голос Лиды мало похож.
— Открой, — тихонько умолял кто-то снаружи, и теперь Раиска услышала будто и впрямь голос Лиды.
Девочка принялась выдергивать засов:
— Быстрее, Раиска, быстрее! — шептал чей-то голос.
Наконец точно буря ударила в дверь — она распахнулась, больно толкнув Раиску. Кто-то грузный, тяжелый ввалился в коридор, грубо схватил девочку за голову. Но она, сразу поняв пагубную ошибку, проскользнула на улицу между чьих-то ног. В руках бандита остались только платочек и клок волос.
Ледяной ветер обжег Раиску, в лицо плеснуло колючими брызгами. Она побежала вдоль плетней, взывая к соседям о помощи. Но в ответ лишь лаяли собаки.
Опомнилась у дома атамана Татарко. «Он арестует бандитов, накажет», — обрадовалась Раиска. Дом стоял во дворе, на помосте, и девочке пришлось отбиваться от злых собак. Заколотила кулачками в ставни. И сразу же выбежал хозяин в шелковом бешмете, с револьвером в руке.
— Кто тут?
— Спасите, господин атаман, это я…
— А-а, Соломаха, — возбужденно проговорил Татарко и потянул девочку в сени, как-то робко спросил: — Ну, что там, дочка?
Она лихорадочно рассказывала, а Татарко отводил взгляд, потирал свое бритое моложавое лицо и вздыхал.
— Пойдемте, — умоляла Раиска, — вы же с папой всегда вместе были…
— Да, я твоего отца уважаю, это факт… Гм… Но…
В это время из горницы открылась дверь, и в полосе комнатного света появилась Тося. С распущенными волосами, расстроенная и бледная, она казалась обреченной. Кроваво горели розы, вышитые на корсетке.
— Кто это? — страдальческим голосом спросила Тося. — Что еще там случилось, в этом мире, кто стучит в окно?
Она смотрела на Раиску бессмысленно, и нельзя было понять: не замечает она девочку или не узнает.
— Не беспокойся, доченька, — нежно ответил Татарко и осторожно прикрыл дверь. Он долго вздыхал в темноте, наконец промолвил, поглаживая мокрую голову Раиски.
— Сложная политическая обстановка, удивительная эпоха. Вот я, станичная власть, знаю, что моего коллегу сейчас люто грабят, но чем я могу помочь? Дело не в моем служебном долге — меня захватила иная политическая концепция… Разве не так?.. Подожди.
Раиска ничего не поняла из монолога атамана, но это «подожди» ее обнадежило, подбодрило. Татарко долго возился в кладовке, наконец набросил на девочку что-то теплое, мохнатое и вывел за ворота.
— Ну, вот и все… Иди домой и не бойся: родителей твоих не убьют, об этом-то я позаботился… А больше ничего сделать не могу.
Раиска, остолбенев, смотрела, как удалялся за калиткой атаман… Звякнул засов, успокоились собаки, только ветер бесновался и ревел.
Лишь теперь стало ясно: никакой помощи, конечно, не будет. И Раиска, сорвав с себя подаренный платок, со злостью швырнула его в атаманский двор.
Дома все двери были открыты настежь. В гостиной горела лампа. На подушках без сознания, с рассеченным лбом лежал отец. На деревянном диване низенький казак в забрызганной грязью черкеске (как оказалось, учитель Шиляков) перевязывал бледного Калину: это ему мать пробила вилами бок. Несколько казаков, среди них и братья Смондаревы, окружили мать. Она сидела с окровавленным лицом прямо на полу. Лишь по глазам можно было ее узнать.
— Где сыновья, сука? — издевались казаки, тыча саблями в спину, плечи, грудь.