– Какой дурак! – прошептал я.
Стоял, с ужасом чувствуя, как мимо меня прошла жизнь. Я кожей чувствовал колыхание этих рядов. Что это было – заговор, проклятье, приворот, кто заклинил мою голову на ней?! Поднялся наверх, дрожащими руками достал из кармана вырезку из журнала «Вог», с фотографией девушки – Асельки в идеале, и скомкал ее, потом аккуратно разгладил на столе и с наслаждением порвал, жалея, что бумага так быстро рвется. Я уничтожал ее как мистический код зомби.
Далеко на станции взревел локомотив тяжелого товарняка, потом еще и еще. Он кричал и кричал, как одинокий, смертельно раненый слон.
Слава богу, и как я счастлив, Асель, что ты меня бросила! Как счастлив я в своем несчастье, какую великую свободу ты даровала мне, какие светлые были написаны мелодии, одухотворившие мою грусть, какие прекрасные люди вдруг появились, чтобы сочувствовать и весело и беззаботно спасать меня на этом горестном и чудацком пути, как вкусны и жгучи стали все напитки, даже самые дешевые и поддельные. Ей тогда показалось, что она уничтожила меня и прогнала умирать. И я вел себя верно, как человек, который три года провел в доспехах, утыканных изнутри иглами, и когда меня освободили, я закричал, ведь я уже свыкся со своими иглами и тяжестью.
Закурил и не поверил, что наконец-то свободен теперь, что я по-настоящему задумался о смысле жизни, и он мучает меня. Не верил счастью своему, оглядывался, с ужасом ожидая, что сейчас откроется дверь и запыхавшаяся, веселая Асель с ласками бросится на мою шею, а потом пройдет на кухню и скажет, что Епрст++$+)(*&Л, а так же упрчхер%$-3-внписщздец4…
Я стоял, боясь пошевелиться, боясь нарушить хрупкое равновесие между моим одиночеством и великим, прекрасным миром.
Десять
С недавних пор у него появилась дурацкая привычка ковыряться в ногтях и между пальцев ног. Как я не замечал этого раньше? И эта потливая смазка.
– ………………, – весело смеясь, говорил он и щелкал ногтем.
Но ведь в пьесе нет какой-то мысли, в ней какая-то пустота.
– ……………, – захихикал он. – А он Во-ва, просто ВО ВА!
Какие-то Юра с Пашей, какой-то истеричный Анвар, какой-то непонятный Суходол…
– …все эти Мороковы, Болотниковы, моя мать, кагэбэшники…
Тускло светила лампа под потолком, тени люстры по стенам, я обошел Серафимыча, моя тень на столе.
– …что она могла мне дать, Анвар?
Я привстал, поправил. Он, наверное, давно не мылся, пахло отвратительно, это был мужской запах, крепкий и отвратный.
– …человеческая подлость не имеет границ – вот и вся логика, – сказал он и щелкнул ногтем.
Зачем я собрал всех этих людей на бумаге, зарисовки про наркоманов, как это уже пошло, ты опоздал, надо опережать время, ты наоборот отстал, поздравляю, спасибо, хули… Я изнывал от боли, которую сам же себе и придумал.
– ………… – противно шептал он.
– Нет, спасибо.
– …………… – неприятно хрипел он.
Ему нравятся женские хриплые голоса. Вот он и сам подпускает хрипотцу, думает, что это так красиво, романтично, хрупко и упаднически, и вообще, как в каком-нибудь романе Ремарка. А у тебя и этого даже нет, Ремарка до сих пор в метро читают.
– ……………, – отвратительным шепотом хрипел он.
Издалека, приближаясь к станции, короткими и тяжкими тире гудел товарняк. Серафимыч подтянул коленку на стул и щелкал ногтем. Гудок товарняка ближе и громче. Я взял, открыл ящик и положил, этого там не было. Я стоял и смотрел на свою тень на столе.
Громко закричал товарняк.
– ……………, – говорил он.
Слон… да, это… замерзающий в снегах одинокий слон, он кричит о любви и о том, что все будет не так, он их всех соединяет.
Анвар. Слышишь, как будто кричит слон?
– Что, какой слон? – не понял он.
«КРИК СЛОНА».
– Давай, выпьем? – радостно сказал я.
«Крик слона».
– Давай, я уже боюсь тебе предложить, ёпт таю, – сказал он и весело щелкнул ногтем. – Тем более что в Бразилии карнавал и королю Момо сегодня передадут символические ключи от города.
– Серьезно?
– Абсолютно! А у нас мороз под сорок, ёпт таю.
– Ну, тогда точно надо принять.
И я захохотал.
– А давай пойдем и устроим Сычу психотронное преследование? Забросаем снежками, на хрен! – Он сморщил нос и захихикал.