И я еще раз удивился той незаметной боли, которую, оказывается, постоянно и так долго носил в себе. Станок «Жиллет» соскреб с моей кожи этот слишком мужской налет, открыл мне женское, мое личное и немного успокоил и утвердил меня на этой земле, я не чувствовал себя теперь одиноким, ущербным изгоем рядом с убийственным женским телом. И я снова и снова подходил к зеркалу, уравнивая свое мучение с обычным женским телом, таким же, как у Светы, или у Флюры, у их подруги Маруси, у всех. Чуть более выпукло, чуть более вогнуто, всего лишь физика, и нет тут никакой тайны.
Замер и не мог выйти из ванной, боясь встретить мужчину – самого себя.
Я дам Серафимычу то, о чем он, может быть, подсознательно мечтал всю жизнь и чего больше всего боялся в себе.
– Я тебя хочу удивить, – сказал он с таинственным намеком.
– Чем? – я едва не рассмеялся.
– Я. Написал. Радушевской. Письмо. Такое, какое только я могу! Ах, какое письмо – проза настоящая!
– A-а… а вот я тебя сейчас точно удивлю!
– Что, что-то случилось?
– Не совсем.
– Что-то плохое, скажи сразу, Анварик?
– Нет, наоборот, иди наверх.
– Не пугай меня, Фонарик.
Я разделся в ванной и на голое тело надел плащ. Сейчас поднимусь и распахну перед ним плащ. Он сидел в нашей комнате, она казалась маленькой. И вдруг я смутился и понял, что я не могу.
– Чего ты?
– Ничего, я хотел тебя поразить, – сказал я и еще больше смутился.
– Ну что такое? – уже раздраженно спросил он.
Я прошелся перед ним, зная уже, что не смогу, а потом распахнул плащ. Он вначале ничего не понял, а потом гаденько захихикал.
– Ты что… ты что сделал?! – восклицал он и хихикал.
– Я хотел быть как маленький мальчик.
– Ты что?! Я что тебе, старый пидарас какой-нибудь?
– Тебе не нравится?
– Что я, пидарас старый?
– А-а.
– Ты что, весь побрился? Ну ты… ты что обо мне думаешь, что я, старый пидарас…
Ему нравилось повторять это, нравилось чувствовать себя здоровым мужчиной, убеждать меня в этом. Ей противен был его грубый смех, его мужской взгляд, его мужское, насмешливое и пренебрежительное удивление перед патологичным, безвольным и похотливым женским телом, унижающимся перед ним. Я почувствовал её несуразность, нелепую недоделанность и разделенность и знал, что она всегда будет чувствовать свою недоделанность, несуразность и разделённость.
Он снова удивленно захихикал. И ей, безмерно обиженной, как будто бы нравилось все это терпеть, ей было сладко это унижение, это неожиданное неприятие, но где-то там под спудом она уже знала, что когда-нибудь отомстит, так сложится все, что ей придется отомстить.
В конце апреля, в среду, он уезжал в командировку в Крым по заданию своей редакции.
– В Ялте сейчас расцветает иудино дерево, – сказал он у вагона. – Апрель – самое лучшее время в Крыму.
– Да-а, хорошо тебе.
– Съезжу, тем более что фирма все оплачивает. Мать повидаю.