Я не выдержал и засмеялся, затрясся на ней.
– Что? Ты чего? Ты смеешься? – испугалась она.
– Тихо, тихо… Знаешь, что сейчас делает твой Кен?
– А? Что? Где он? – трезво испугалась она.
– Он трахает мою ногу.
Она тоже затряслась всем телом, и я чувствовал, как все сжимается там, внутри у нее.
Потом звонок. Я дернулся от нее. Она вскрикнула и с обезьяньей ловкостью схватила меня.
– Кто-то пришел.
– Подожди, не уходи, – удержала она меня.
– Кто там?
– Это я.
– Глаш, подожди там… на кухне! – кричал я, сдерживая дыхание, чувствуя, как от каждого крика он напрягается внутри ее трубки.
Я бросался на нее, бился и колотился, не боясь сделать ей больно, уже почти не чувствуя ее. Я оглох, и все нарастал этот сухой зуд, распухал, а она все туже сжимала и остро расчесывала его, он влажно вспыхнул, лопнул и покатился в нее, подбрасывая своими взрывами мое тело.
И я заржал во все горло, таким глупым показалось все это: и серьезность Маруси, и наша общая нерешительность в начале, мои мысли, и то, что Глаша внизу как бы ждет своей очереди. Ее лицо исказилось.
– О-о, о-о-ох, это твой Кен, он меня щекочет! – всхлипывал я.
– А ну-ка, Кен, я кому сказала! – засмеялась она.
– Странно, Марусь, но он ведь понимает, чем мы занимаемся, раз делает со мной такое.
Я тихо отстранился, медленно и все еще твердо и как-то необычно крупно вытянулся из нее. На ее теле мои особенно черные волосы, красные пятна и будто бы какие-то вмятины. Спокойными жидкими кругами подрагивали груди.
– На, вытрись, Анвар, – она протянула мне свои трусики.
Потом я спустился вниз, радуясь, что могу не оставаться с ней наедине.
– Он ушел и не пришел, он обещал придти! – со слезами кричала Глаша.
– Кто?
– Во-ва!.. Я одна, пришла, а вы там трахаетесь…
– Ну ладно, ладно, Глаш, успокойся.
Я успокаивал ее, обиженная, она долго не чувствовала, что я ласкаю ее грудь, а потом оттолкнула руку. Потом спустилась Маруся. Она успокаивала ее обстоятельно, мягко и нежно, уже с осознанием того, что произошло между нами. Казалось, она вся размякла, отсырела. Я пошел в туалет, посмотрел в зеркало и увидел у себя на голове кок – смешно торчат волосы над лбом, как часто после этого.
– Ей сорок лет было, и она уже не верила в любовь, – говорила Маруся. – Но появился мужчина. И она даже забеременела, скрывала какое-то время, ее отговаривали, но она родила здорового мальчика. Живут счастливо.
Маруся посмотрела на меня мягко и застенчиво. Я прижал ее к себе и сразу почувствовал его тяжесть.
Мы выпили тонкую бутылку «Хванчкары». Потом они меня брили.
Вначале Маруся, сидя у меня на коленях. Потом Глаша. Когда Маруся была в туалете, я щупал под майкой груди отрешенной и ленивой Глаши. Потом она ушла искать Вову. Я целовал Марусю, а она смеялась.
– У тебя одна половина лица выбрита, а другая нет.
– Давай, добрей меня!
Мы разделись догола. Она замазала мне все лицо пеной.
– Ты что, и брови хочешь сбрить?
– Ты что, нет, конечно, так получилось.
Я измазал пеной ее груди, и они приятно выскальзывали из рук. Я поднял ее на свои колени. Она смотрела на меня, и странно было видеть ее отсутствующие, обращающиеся внутрь себя глаза. Я двигал ее на себе, она замирала, и забывала брить меня. Казалось, что я вижу, как он изнутри шевелит стенки ее живота.
Сжимал ее подсохшие липкие груди и думал о том, что будет, если сейчас войдет Сыч, думал о Суходолове, о Ялте.
– Яй-а… похудела, и… они… тоже уменьшились.
– Кто? Груди?
– Да… они, оказывается… тоже худеют.
– А-а…
Потом она приоткрыла рот, скосила глаза на мое ухо и часто задышала.
Она не могла видеть, как Кен, высунув язык, усиленно работает над моей ногой.
Почему именно меня, а не ее. Может потому, что она хозяйка, вожак?
Сдерживал смех из последних сил, отворачивался. Вдруг посмотрела так, будто впервые увидела, склонилась и скрипнула зубами над моим ухом.
– Дом помоги мне, помоги, отведи в сторону Сыча, отведи его…
– Иди, посмотри на свое лицо, – сказала она.
Я пошел в ванную. Все лицо было в крови и даже ухо.
Меня радовала и волновала ее ненасытность, казалась игрой, показной сексуальностью, как это всегда бывает в начале. Я опасался той агрессивной силы и неутомимости, которую она умела вызывать во мне, и я утомил, измочалил, безжалостно использовал ее. Удовлетворенный, я с насмешливой и высокомерной благодарностью оставил ее в покое, и тем более поразился, когда понял, что она просто ждала меня, это она дала мне время отдохнуть, чтобы начать все снова.