А потом Анвар курил анашу, актеру нравилось показывать, что он знает всю технологию употребления, а потом он поставил свою замшевую куртку на пол кульком и разговаривал с нею, как со своей самой любимой девушкой на земле. Это он сам придумал. А потом он набрал полные легкие дыма и вдохнул в нее. И пока он говорил текст про Пасху, из нее тихо выходил дым. Это было смешно и трагично. И у кого-то вырвался тот самый кроткий смех, похожий на стон из глубины диафрагмы, самый дорогой. А потом прибежал трогательный Суходол с грушами.
Анвар садится и читает газету. Суходол достает продукты из пакетов.
Ой, стул чего-то валяется? (Поднимает). Ты что, полы мыл?
Анвар. Слушай, «Пепел и Алмаз» – хороший фильм?
Суходол. Очень! Я же говорил… а что?
Анвар. Сегодня по телевизору…
Суходол (идет к нему). А?! О! У, это же мой самый любимый фильм! Во сколько?!
Анвар. Успокойся, паренек. Я тебя обманул! (Хохочет).
Все замерли. Я даже оглянулся. Все-таки удивительно, странно и страшно, как меня любил Серафимыч! Что это было? Но это было, я-то знаю. И они все тоже это почувствовали.
Звучит песня Мари Лафорэ «Въенн».
И мне хотелось сделать на полную громкость. Но Сергей отгонял меня от магнитофона. Он покачивался, взмахивал руками, словно дирижер.
Как жаль, что нет Серафимыча – он бы так порадовался, я бы даже обнялся с ним за кулисами, и прыгали бы вместе от сбывшегося счастья.
Суходол. А как же любовь, Анвар? Ты веришь в мою любовь? (Тянется к нему.)
Анвар. Любовь?! Любовь придумали Голливуд, «Мосфильм» и несчастные неудавшиеся писатели вроде тебя!
Суходол. A-а… Пойду… схожу.
Анвар. И никогда больше не говори мне про свою квартиру в Ялте, забери ее. Мне не нужно это переходящее красное знамя! Суходол. Мальчик мой. Ты меня не бросишь. Во мне зреет проза, которая прозрачным ручьем польется на бумагу. Мы будем жить, мы будем жить! (Пытается подняться, но, охнув, хватается за сердце, умирает.)
И мне так хотелось, чтобы зрителям всё понравилось, так хотелось энергией своего переживания вынудить актеров на бесподобную и потрясающую игру, что мне показалось, будто так и есть на самом деле, страшно жалко стало всех героев моей пьесы, и так радостно, что я написал трагичную пьесу, что я вздрогнул, и слезы набежали на глаза.
И когда я прозрел и вышел из-под колокола своей головы, я увидел, что за окном стемнело, лишь темнолиловые завитушки облаков на горизонте. Почувствовал, что пересохло в горле и хочу курить. Все страшно и буднично гремели стульями и скамьями, стремясь побыстрее из душного зала на воздух. Кто-то спросил про дождь у того, кто забежал с улицы.
Лидия Васильевна кричала, чтобы все забирали стулья, те, кто пришли с ними из «Снегурочки».
Потом попросила местных ребят, чтобы они установили рояль на место.
Неужели так же было после спектакля той девочки из Екатеринбурга?
– Говорила я тебе, что надо было зонтик.
– Кто ж знал, что здесь так погода резко меняется.
– Тебе что, лень было его взять?
– Закурить не будет… а зажигалочку можно.
– Опа, «Парламент» куришь.
– У меня просто от него легкие не болят, а от всего другого болят.
– Боишься, как бы система не разморозилась.
– Но, прикидай, да.
Прибежал Санька и, рыдая, сообщил, что большие мальчики не берут его с собой играть. Да, они всегда хотели отделаться от него, жаловались своим матерям, он им мешал в силу своего возраста.
Я оглянулся и незаметно для себя развел руки, словно бы желая задержать людей, и объясниться с ними, и сказать что-то еще. Подождите, должно быть продолжение.