– Санька, ну скоро ты там? – крикнула она, вытирая ладонью губы.
Женщина в троллейбусе намеренно не подвинулась, и Няня с Санькой не смогли сесть. У меня заболело сердце. Когда ты один – все нормально. Но стоит тебе объединиться с девушкой, как все сразу усложняется и начинаются проблемы. Как будто бог еще раз наказывает вас, как будто решил снова изгнать из рая, как будто мстит мне за женщину, как будто бог «голубой».
В первые дни мы по пропуску Сани Михайловны купались на лечебном пляже, но это было все же далеко, и мы, как и все глупые курортники, стали ходить на городской пляж, прямо под набережной, со всеми ресторанными и магазинными стоками.
– Тебе нравятся эти полосатые плавки? – показывала она на парня по колено в воде.
– Нет, так себе.
– А мне нравятся, они на тебе хорошо смотрелись бы…
Она очень любила выискивать на моей спине какие-то прыщики и выдавливать их. Это было больно и злило.
– Ты не злишься?
– Нет, даже приятно.
– Правда, приятно?
– Да.
– Зая, давай, я еще у тебя из носа жир выдавлю.
– Может не надо?
– Вот, смотри, – она надавила ногтями на мою ноздрю.
– Фу-у, – брезгливо сморщился высунувшийся из-за ее плеча Санька.
– Зайка, тебе вообще надо чистку лица сделать.
– Думаешь?
– Мамуль, море такое блестящее, что его хочется лизнуть.
Сначала обедали в ресторанчиках, а потом уже в общих и недорогих столовках. И снова загорали по инструкции со всеми средствами против и для загара.
Пена выплескивает на гальку, мгновенно тает, исчезает, только галька блестит сильнее. Девушка несла свою грудь, как каравай. Все тело – постамент под ее груди. Сердце саднило, хотелось выпить.
– Смешные эти новые русские, да?
– А что? – подняла она от гальки належалое лицо.
– А он прямо с сигаретой и барсеткой пошел в воду.
– А-а…
– А знаешь, во время революции они были бы революционными матросами, с такими же шеями и цепями, а в советское время были бы стахановцами, ударниками соцтруда, а сейчас они бандиты.
– Ты им просто завидуешь.
– Может быть, хотя вряд ли…
Бог, наверное, избрал меня своим глазом, чтобы я любовался женским телом. И я мучительно не смотрел, глаза косили и будто бы сохли. Неумолимая сила сворачивала голову, и я смотрел, пряча от нее лицо и делая задумчивым взгляд. И говорил ей что-то незначительное о море, о погоде, будто думал только об этом, а не смотрел на женщин. Будто специально, все, как на подбор, удивительно красивые, загорелые и блестящие на солнце, музей достижений современного женского тела. Я будто бы воровал у нее из-под носа эти фрагменты грудей, ягодиц, ног.
– Тебе, видно, очень нравится эта, в стрингах? – Она спокойно смотрела на меня из-под панамы.
– Какая? Эта? Фу, нет, что ты.
– А вон та, в купальнике Версаче? – Она приподнялась на локте и щурилась.
– Как ты видишь, что это купальник Версаче? Так себе, мне не нравятся худые модели, они нравятся толстым мужикам.
– И купальник Версаче не понравился? Я же вижу, что ты врешь, Анвар. Чего ты боишься? У тебя уже глаза косят в разные стороны!
– Ну, это скорее какое-то эстетическое зрелище, что ли.
– А от меня? – с вызовом толстушки спросила она.
– От тебя даже большее.
– Я знаю, что только большее, но не эстетическое!
И вдруг громкий, вспухающий шум прибоя, будто напоминающий о себе, и длинный, всасывающий звук его отступления. Шампунная пена, черная мокрая галька, голубое стекло воды. Нещадное солнце, все вокруг белое, обведенное фиолетовым нимбом. Зеленый пластик водоросли прилип к ее большому пальцу. Крики чаек, купающихся, торговцев пахлавой, лай собаки. «Теплоход „Константин Паустовский“ отправляется по…шруту…ассе номер пять».
Она, раздраженно закрыв глаза, лежала на боку. Я рядом с нею, на мне эти полосатые плавки. Она хотела что-то сказать и промолчала, только веки вздрогнули.
В этом августе, лежа рядом с женщиной у моря, я вдруг остро почувствовал свою смертность. С женщиной всегда чувствуешь смертность и конечность пути. Хотелось выпить и закурить. Хорошо выпить, закурить, грустить и знать уже, что умрешь, глядя в морскую даль, лежа рядом с женщиной – любимой или не очень, все равно.
– О чем ты думаешь? – спросила она.
Мне очень хотелось показать им лайнер. Но его все не было. Были толпы людей на улицах, на рынках, в тесных троллейбусах, озлобленные, яростно агрессивные кондукторы и местные жители. Изнуряющая жара и вечерний смог на Московской и Киевской. Тот же наглый бандурист на набережной, старик в морской форме и с баяном, весы за 25 копшёк. Мне было обидно за отдых Няни и Саньки, и я остро переживал, когда их толкали, обсчитывали, пролезали вперед них в очереди и грубили.