Ездили с Няней в новый супермаркет. Мы ездили туда как на работу, каждые выходные, она заранее радовалась и уже в дороге начинала прикидывать, что нужно купить, и с пренебрежением поглядывала в список Татуни.
В этом огромном ярко освещенном ангаре странным образом она успокаивалась и утверждалась в жизни.
Крупные, мягкие и женственные мужчины с прилежными лицами, огромные тележки, нагруженные с верхом. Женщины ходили вдоль этих ярких стен, размышляли, прикидывали, пробовали, переваривали. И я вдруг понял, что это игра, они только делают вид, что пришли за покупками, а на самом деле следят только за мной одним, и то, что вот эта женщина держится за подбородок, это явный знак. Кружится голова, ярчайший свет и как будто падает давление. С тележкой в руках я стоял в переходе между жизнью и смертью.
– Ты рыбу будешь? – спросила она, будто скрывая свое тайное знание.
– Смотри сама, Нянь.
– Нет, скажи, что ты хочешь.
– Мне нравится скумбрия холодного копчения.
– А давай окуня купим? – толкнула меня Няня.
– Давай. Но только он дорогой такой.
– А тебе окунь горячего копчения нравится?
– Мне нравится скумбрия, я только ее ел.
– Как ты думаешь, какого окуня взять?
– Может, лучше скумбрию? Она дешевле.
– Знаешь – за три рубля на три рубля… Ты только скажи, ты сам будешь окуня?
Супермаркет был как бы место для мужчин и женщин, узаконивших свои уикендные встречи. Они ходили с умильными друг к другу лицами, но готовые в любую секунду разъяриться.
– Скажи, что из мяса надо взять?
– Смотри сама, Нянь, что ты будешь, то и я.
– Нет, я же мясо не особенно, это чтобы тебе, зая, быренько перекусить.
– Может, сосиски?
– Ты что? Нет, ты скажи, что тебе нравится?
– Мне нравятся котлеты.
– Какие?
– Вот эти.
– Может лучше кусок мяса купить? Кто знает, что в этих котлетах. Ты скажи…
От ярости у меня онемели ноги, стало подташнивать и чтобы сдержать себя, я спокойно и нараспев спросил:
– Ня-а-нь, а почему Гарванич – Гарванич? Фамилия такая?
– А-а, – обрадовалась она нашему совместному общению. – Он сам всем говорит, что он сербский князь.
– Смешно.
– Да, как ты – Степной барон… О, Анваруля, я люблю этот сыр!
– Этот?
– Да, ты понюхай его, чем пахнет… ну чем, скажи?
– Спермой.
– Точно, а ты откуда знаешь?
– Ну, у тебя вопросы…
– А у тебя ответы!
– Хочешь, джин-тоник Greenalls возьмем, как он тебе, Анвар?
– Ненавижу, у меня с ним плохие воспоминания связаны.
Я встал на подставку тележки и катился за Няней.
– Какой ужас, – вздыхала она. – Какое-то царство потребления.
Она ужасалась, но ей нравилось здесь.
– А там смотри книги, видео. Кустурица снял какую-то комедию, возьмем?
– Надоел мне Кустурица. Сам себя пародирует. Все кончено.
Какие-то люди искали друг друга и перекрикивались на весь зал. Я чуть не врезался в электрокар.
– Подожди меня, я схожу в бытовые товары. Купить тебе что-то для бритья?
– Нет, я так, мылом.
– Ты што говоришь-то, зай?
– Купи пену.
– Пену, может, лучше гель? Что с тобой?
– Мне плохо, Няня.
– Как?
– Мне просто пиздец, у меня руки отнимаются, давай быстрее и все, пять минут еще и все. И все, все…
– Но куда же ты все спешишь, Анвар? Куда тебе спешить?
У меня падало давление. Девушка у касс оглядывала свои покупки с якобы детским, но на самом деле бездумно-животным взглядом, и закусывала губу, будто бы перед некой проблемой. Толстый женственный мужик с абсолютной уверенностью в законности своего существования обхватил губами горлышко Guinness, глотнул. Безостановочно пищали кассовые аппараты и играла компьютерная музыка, верещали игровые автоматы, хрустели пакеты. Пахло синтетическим переходом от жизни к смерти. Кто-то звонил по мобильнику и трепал барсетку. Я чуть дольше посмотрел на женственного парня и сразу же увидел страх в его глазах, еще немного, и я бы разоблачил его, он отвел взгляд и беспомощно оглядывался. Я увидел в руках кассирши «Печень трески». Вспомнил, как Серафимыч покупал мне печень трески, и, если она была горькая, он сам ее съедал, а мне покупал новую. Как он умудрялся так делать покупки, что я ничего не замечал?! Он будто бы и не покупал еды, но мы не умирали с голоду.
Няня обиделась на меня и нервничала с красным лицом. Из-за ее обиды и этого лица, и оттого, что я очень хотел, чтобы все было мило, как у людей, я рассвирепел еще больше и готов был орать на весь магазин и не упаковывать все это в аккуратные пакеты, а расшвыривать. Вот сейчас. И я глубоко вдыхал и считал до тридцати.