– Так странно, на этом месте когда-то был подземный туалет.
– Да?
– А теперь будет памятник Чехову.
– Да, и тоже в честь 850-летия Москвы, – засмеялся я. – Какой же он будет, интересно?
– Вечно ему не везет, жизнь продолжает шутить свои шуточки.
– … ты, старая голубая обезьяна, сколько тебя ждать?! – вдруг заорал в мобильник какой-то мужчина. Увидел нас и продолжил злобным шепотом.
Мы сели на скамью. Мимо проходили люди.
– Он был москвичом тысячу лет, – сказал Серафимыч. – Кажется так у Бунина в каком-то рассказе. Лет двадцать тому назад я стоял на этом же месте, надо мной, вон там, – он обернулся на пустое место на стене, – висел огромный градусник, и люди бежали в подземный туалет. Я ждал Лившица и злился, что его долго нет, а вот там висели афиши МХАТа имени Горького. Потом вышел Лифшиц и говорит: «Вы знаете, там такое на дверях пишут?! Я зачитался», – он засмеялся. – А там мужики друг другу предлагали знакомства.
– А Лифшиц это кто?
– А был такой еврейский полусумасшедший философ, я с ним через Тагеров познакомился, он еще за могилой Пастернака ухаживал, а потом умер на ней, и «Московский комсомолец» дал об этом несколько строчек.
– Боже мой! – удивился я. – Я же читал эту заметку, в отделе криминальной хроники это было.
– Вы знаете, говорил он, эта могила меня зовет. Ему даже сон приснился, что эта могила его зовет.
На входе в зал стояли актер с актрисой, я их часто видел по телевизору, они быстро здоровались и с улыбкой извинения направляли женщин в одну половину зала, а мужчин – в другую. Так, видимо, было задумано режиссером. Хорошо, что мы с Алексеем Серафимовичем были мужчины. Сели вместе. Сцена была в центре, и я через нее смотрел на женские лица на той стороне. А потом, как всегда в театре, смотрел на потолок и думал, что будет, если упадут эти светильники, или те прожекторы, или вон та подвеска. На ту вон женщину точно попадут. Над нами нет. На нашу голову не попадут. Пьеса была хорошая, но актриса играла так же, как она всегда играла в советских фильмах, с этой своей отчаянной женственностью и такой узнаваемой женственной походкой. А потом появился тот молодой актер, которого я видел на всех телевизионных тусовках, и в глянцевых журналах, и в клипах на современные песни. Он знал, что ему идет вот так широко и немного смущенно улыбаться, и что эта его улыбка нравится женщинам. Он улыбался, и было видно, что это он, а не герой пьесы. Так и хотелось сказать: хули ты лыбишься?
А потом вдруг заиграла музыка, и я вздрогнул. Это было какое-то итальянское хоровое пение, но мужчины и женщины там пели не как в хоре, а как будто они сидели на краю моря. Они пели так, будто у них настоящее горе и ты верил в их боль, их было жалко и сжималось сердце, хотелось хоть чем-то помочь им, хотя бы энергией боли своей души. Они пели так грустно и так светло, и только они одни и сказали все, что хотел выразить автор в этой трагедии из жизни итальянских эмигрантов в Америке, и даже больше. Я слушал их и слышал, что они куда-то уходят и прощаются навсегда. И было радостно – ты знал, что и те эмигранты, и эти поющие мужчины и женщины все равно выстоят и победят, потому что они по-настоящему любят. И страшного ничего нет, если есть любовь.
После антракта все перемешались, и женщины сидели теперь вместе с мужчинами. В его кресле сидела девушка с мальчишеской стрижкой.
– Извините, это наши места, – интеллигентно сказал он.
– Какая разница, вон здесь сколько мест.
– Позвольте, но мы привыкли уже к этим местам.
– Какая разница, – настырно повторила она. – В билетах места неуказаны.
Он растерялся. Я потянул его, и мы сели поодаль от нее.
– Я думал, восточные мужчины более суровы с женщинами, – как-то официально заметил он.
– Какой я восточный мужчина? – усмехнулся я.
– А ты не мог бы мне дать программку? – девушка обращалась ко мне.
Он злобно фыркнул.
– Кошмар, вместе с этими школьниками смотреть спектакль!
Чего он так разъярился? Я протянул ей эти листки.
– Ага, а я могу тебе бинокль дать…
– Не обращай на нее внимания, Анвар, не отстанет!
– Спасибо, – усмехнулся я. – У меня дальнозоркость.
– Прикол, а у меня близорукость, – засмеялась она.
– Смотри, Анвар, та самая сцена, про которую я говорил, – сказал он.
Ну, чего он так раздражается, она безобидная…
Снова актер выговаривал объемные слова, будто к его нёбу прилип кошачий волосок, а я сидел и чувствовал ту девушку.