Я пил чай. Мимо ходил бодрый Димка и выщелкивал языком мелодию.
– Тебе вчера опять Кирилл звонил.
«Да, он просто обезумел, когда говорил: а ты че, бля? Че ты, бля»?
– Я говорил с ним, мы потеряли его, окончательно свихнулся на голубой тематике, любит сперму…
«В тот момент он уже не соображал, что делал и говорил».
– Знаешь, Анварка, видел в книжном портрет какого-то поэта в юности, Байрона, наверное, и надпись такая: «Уже одинок»…
«Да, надо будет пойти к этому кинотеатру. Ты доброе дело сделаешь. Чтобы он себя не казнил там, но. Еще под машину бросится. Да, пойду».
– А сколько сейчас время, Дим?
– Третий час.
«Успеваю».
– А что одиночество? Самое поэтическое состояние, бля.
«Как же все-таки сильно и беззащитно колотилось его сердце».
– Да, самое прекрасное божественное состояние, бля!
«Не может так колотиться сердце у конченого человека, факт».
– А сколько сейчас время, Дим… а, да, я уже спрашивал…
«Он знал, что может все разрушить одним движением, все наши братские и такие мужские разговоры двух понимающих литературу людей, двух неподкупных людей, может быть одних во всей Москве. Он именно этого и боялся, что я все не так пойму. Ебаное тело».
– Так хочется любви, Анварка! – вдруг сказал Димка и бессильно засмеялся.
С таким отчаянием он это сказал, и я очень хорошо его понял и почувствовал, и засмеялся вместе с ним.
– Да, Дим, точно… Так, а сколько сейчас время?
Был ослепительно солнечный день. Солнце утомляло лицо. Я стоял в тени возле парадного входа кинотеатра «Варшава» на «Войковской». Два парня дождались своих девушек и сразу стали другими. Еще один парень ждал девушку и держал розу бутоном вниз, чтобы ее лепестки не устали и не осыпались раньше времени. Еще одна девушка не выдержала и побежала к своему парню. А я ждал Сух од олова. Жалко, что проходит лето.
Я издалека увидел его. И потому, как осторожно он шел со своей вечной сумкой через плечо, я понял, что он не надеялся увидеть меня здесь, шел просто так, на всякий случай, убедиться, что меня нет, и в то же время, боясь, что меня нет. Я увидел, как он идет, понуро склонив голову, по привычке пряча свою сухую ручку, и обрадовался, что все-таки притащил себя сюда.
Мы поздоровались, как обычно. На его равнодушном лице ничего не было. И мне, наверное, было более неловко, чем ему. Хотелось пошутить.
– О, а почему Юки нет?!
– Что? Да-а, он так радовался, собирался, а его Канаева не пустила.
– Почему?
– Почему? – он косился на меня, но я знал, что на меня он сейчас не смотрит, не видит меня. – Да меня как будто черт за язык дернул, и я сказал, что ты с нами пойдешь, я тоже радовался. А она, как узнала, что ты с нами пойдешь, устроила скандал и не пустила Юку. Он плачет там.
– Дура она, что ли?!
– Я не ожидал от нее такой реакции, – он пожал плечиками. – Она считает тебя «голубым».
Он тихо и неразборчиво сказал что-то и кашлянул. Прокашлялся.
– Она, наверное, мне назло, – хрипло сказал он. – Она почему-то ненавидит, когда мы вместе.
– Все равно давайте сходим в «Макдоналдс», раз уж это…
Молча прошли через парк. Казалось, что листья шевелятся от жары. Я положил ладонь на макушку. Горячие, гладкие волосы. Вышли из парка, и я подумал, что также тихо мы сейчас разойдемся в разные стороны, боясь обернуться, ежась спиной, кривя лицо от стыда. Какой сейчас может быть «Макдоналдс»?
Еще жарче обрушилось солнце на открытом пространстве. В голове красная, жаркая, арбузная отупелость и тяжесть. Мне показалось, что у меня насморк.
Ослепительно блистают трамвайные рельсы, выгибаясь дугами на далеком бугре. Из сияющей пустоты выезжали половинки машин, потом к ним присоединялись другие половинки. Из сияющего клубка вдруг материализовались люди. Потом снова пропадали в слепо мельтешащем велосипедными спицами воздухе. Из-за бугра поднимались трамвайные рожки. Потом выскользнула, неожиданно проявилась и поплыла сбоку от них белая крыша, под которой пустота. Потом отдельно от крыши вытянулась, потянулась и резко выпрыгнула оторванная желтая половинка кузова. Весь трамвай, разложенный на три части, дрожал и плавился, будто на тряпочном экране, по которому провели рукой.
Мы осторожно ступили на трамвайные пути, я медленно повернул голову, посмотрел на Суходолова, на его лицо сбоку, на блистающие вдали дуги трамвайных путей, и что-то произошло… какая-то невидимая вспышка, нечто мелькнуло, переставилось между нами, я вздрогнул… И мы оба вышагнули из этой полосы, я все ещё слышал истеричный и насморочный трезвон трамвая. Я не знал, сколько прошло времени, и что это было. Но это случилось, и я оглянулся абсолютно другим человеком. Было прохладно. Промелькнула «скорая помощь», смешно, если б меня сбила «скорая помощь».