– Слушайте, я сейчас подумал, а зачем нам «Макдоналдс»? Я знаю одно кафе.
Он неуверенно пожал плечами.
– Вам там понравится! – засмеялся я.
– Да, я тоже думаю.
– Это французское кафе, – я снова засмеялся.
– Такой хороший у тебя этот смех.
Мне тоже понравилось, как я засмеялся. Я никогда раньше так не смеялся. Это был очень хороший смех.
Мы пошли в «Дели Франс», в котором я хотел посидеть с Полиной. Ей бы понравилось здесь. Было видно, что ему здесь нравится. И чувствовалось, что сейчас ему везде было бы хорошо. Как и мне. Он спокойно говорил, что Канаева и Мороков, как всегда, в августе уедут в Ялту, и будут жить у его матери Сани Михайловны, а он останется один в их квартире, и я тоже могу пожить у них до сентября.
– Я никогда не спрашиваю, где ты живешь, что ты делаешь, просто останется свободная комната, и ты можешь до сентября пАжить там, если хочешь. Ты же знаешь, мы там встречались с тобой. Там чисто и светло.
Я теперь знал, что он поднимает это «А», когда волнуется.
– Если бы ты знал, где я все это время жил, конечно, поживу!
Он радостно потер макушку.
– Это сахар, Алексей Серафимович.
– А я думал, это леденцы какие-то.
– Нет. Вот так отрываете и сыпете, все.
– Надо же, удобно – сахар из трубочки.
– Вы только с этими сливками аккуратнее.
– А что?
– Да, они как будто специально созданы для того, чтобы на штаны брызгать… о, у Вас получилось!
– Я сразу понял, как надо сделать.
– А у меня никогда не получается, я их боюсь.
– Можно я у тебя возьму сигаретку?
– Конечно, пожалуйста.
– Так, подымлю просто, такое кафе…
– Вы неправильно подкуриваете, – засмеялся я. – Нужно втягивать воздух через сигарету.
– А-а.
– Вот, тяните и подносите зажигалку, тогда подкурится.
– Так?
– Не надо так сильно тянуть! Давайте я. Вот, я сейчас зажгу, а вы тяните, – я засмеялся. – Ну тяните же!
Он курил, не затягиваясь, просто набирал полный рот дыма и выпускал обратно, смешно морщился и кривился. Я старался не обращать внимания на то, как неумело он курит, не нужно было смущать его. Ему казалось, что сигарета придает ему шарма. Он, наверное, совсем другим сейчас видел себя в этом кафе, высоким, стройным, с сигаретой в длинных пальцах.
– А давай пойдем на Поварскую, посмотрим на эту памятную доску, где Бунин жил? – сказал он, закашлялся и стукнул сигаретой о пепельницу, хотя пепла еще не нагорело. – Там еще эта надпись, не помню наизусть, – он посмотрел на сигарету, стряхнул ли он пепел.
– Я помню: «Как ни грустно в этом непонятном мире, он все же прекрасен и нам все-таки страстно хочется быть счастливыми и любить друг друга».
Восемнадцать
Деньги были на исходе. Однажды вечером позвонили. Трубку первым взял Димка. Я тоже взял трубку на своем аппарате, услышал голос Димки, а потом деловой, холодный голос Полины Дон.
– Извините, я могла бы поговорить с Анваром? – холодно спросила она.
– Привет, Полинка! – сказал я в свою трубку.
– Приве-ет, это ты?!
Это удивительно, насколько он был чужим и холодным, когда она говорила с Димкой, и насколько он изменился, стал теплым, нежным, родным и женственным, когда она услышала меня. У меня сжалось сердце от этого женского в ней и только для меня.
– Анвар, тут вот Игорь уезжает к себе, – сказала она и замолчала. – Это правда, Игорь? Ну, вот, он уже собирается, – она снова замолчала, я слышал ее дыхание. – Ты снова оставляешь меня одну, – она что-то говорила там, было еле слышно, видимо, она прикрыла трубку ладонью. – Анвар, короче, Игорь уезжает, а я могу завтра приехать к тебе!
– Приезжай, Полин. Давай встретимся на Петровско-Разумовской, я буду ждать тебя наверху, выход из первого вагона.
– Хорошо, – она снова что-то сказала в сторону. – Расскажи мне, как ты поживаешь, Анвар?
– А, в стиле той музыки, про которую я тебе рассказывал, – радовался я, и не хватало дыхания для голоса. – Отношусь к жизни, как суфий, и чувствую, что умру под забором неизбежно.
– Я не дам тебе умереть под забором, – сказала она. – Я у тебя есть.
Я весь вечер радовался. Шутил с Димкой, который не понимал моей радости. И мне было странно, что она говорила со мной при Игоре, это казалось какой-то ловушкой. Я стоял в своей комнате и вспоминал ее тело, ее «хохочущий» живот и то, как она стискивала зубы и спокойно предупреждала: «Я сейчас закричу», и никогда не кричала. Посмотрел на свой матрас и замер: «У меня же завтра на нём будет женщина!»