– Толька умер!
– Как умер?!
– Угорел, на хуй! – сказала она, и швырнула мне под ноги Толькину шапку.
Я взял ее, она так пропахла дымом, и запах был горький-горький.
По той же дороге, где мы с Толиком собирали подснежники, несли его гроб на кладбище.
Два
Снег привнес во все запах тревоги. Звук капель, далекий лай собак. Чувство страха, что все умирает, что рядом со мной и далеко вокруг все предельно реально в своей равнодушной жестокости и сексуальности.
Я стоял в прихожей и слушал, как он поет за дверью.
Край небоскребов и ра-а-аскошных вилл… ла-ла-ла… я есть просил, я умирал… за что вы бросили меня за что, ведь я ваш брат, я человек… ла-ла-ла… не признаете вы мое ра-адство, а я ваш брат, я человек… вы вечно молитесь сва-аим богам, и ваши боги все пра-ащают вам… – он пел громко, с чувством и счастливой болью.
Когда я открыл дверь, он сбился и смущенно замолчал.
– Вот, пожарил котлеты!
– А ты?
– Я уже полторы съел. Ничего, – он радостно тер ладошкой волосы. – Дедушка не отравился, как говорили в одной семье.
– Слушай, это удивительно, как у тебя получается так вкусно картошку жарить?!
– Не жалейте масла, как говорят в одной семье.
– Но она же просто сладкая и какой-то необъяснимый вкус.
– Анварик, скоро Новый год, а у нас за окном целый лес елей и сосен!
– Я сегодня уезжаю.
– Куда? Зачем?!
– На Петровско-Разумовскую надо съездить, зимние ботинки забрать.
– Может, не поедешь… я смотрел твой гороскоп – у тебя сегодня опасный день. Даже обведен красным кружком.
– Надо, сегодня выходной, все дома.
– Ну да, ну да, как говорил учитель Санько… Я сегодня видел сон, Канаева стояла вместе с Вовкой, это не к добру.
– Если приснился плохой сон, нужно посмотреть в окно, и он не сбудется.
Он задумчиво смотрел в окно.
– Этот снег, эти вечные проклятые снега! Эта вечная российская безнадега. Как я мог попасться на крючок, и вот остаться вот так вот?
– А как в Ялте Новый год проходит?
– Пошло, как.
– Не хочешь говорить, не надо.
– Как? На площади, под бронзовым мудаком Лениным стоит елка… и дождь идет.
Я ел котлеты, а он хлеб с горчицей.
– Люблю черный хлеб, – сказал он, сморщился и едва не заплакал. – О-о-ох, крепкая… Но вкусная какая!
Встал, чтобы снять турку с огня, и вытирал слезы.
– Будешь кофе?
– Нет.
– Смотри, какой кофе, с радужной пенкой.
– Нет. Кофе – это жареный песок.
– Опять нет солнца! Которую неделю нет солнца! – злился он.
Я тихо собирался в прихожей. Он, склонившись набок, сидел на стуле и смотрел в окно, глаза его блестели.
– Пока, – сказал я.
Он промолчал.
– Не грусти. Надо съездить.
Он молчал. Его сгорбленная спина казалась очень маленькой. Очень маленькими казались поджатые ноги.
– Иди, иди, чего ты? – вздрогнул он. – Я же тебя не держу.
– Ну и пойду. А чего ты, как будто умираешь?
– Я не умираю. Возьми мою шапку, она теплая!
– Ты что, она мне маленькая.
– Да, маленькая, блин.
– Но я же вижу, что ты сидишь с таким видом недовольным, как будто обвиняешь меня!
– Я не обвиняю тебя… хотя бы шарф мой возьми, он шерстяной. Настоящая, колючая шерсть.
– Зачем, видишь, как эта куртка застегивается.
– Ты придешь сегодня?
– Ну, конечно приду, мне же только ботинки забрать и назад.
– Деньги возьми… вот… вот жетончики на метро… вот, на.
– Ты все свои деньги мне, что ли, хочешь отдать?!
– У меня еще есть. Возвращайся скорее, Анварик-фонарик. Видишь, как здесь хорошо, какая пустынная красота!
На асфальте дорожки еще виднелись замерзшие слюнные следы улиток. Я уходил, а он смотрел мне вслед. Я махнул рукой, чтобы он закрывал дверь.
Над гостиницей «Киевская» большой билборд с одним только словом «МУЖИК». Что за мужик, какой мужик? Доехал до Петровско-Разумовской. Подумал, что вот и год уже прошел. Успел на автобус. Снова снег за окном и серый холод. Подошел мужчина и показал мне удостоверение контролера. Я притворился глухонемым, засопел носом, задергал руками. Он задумался, а потом кивнул головой и ушел. Хотелось с кем-нибудь заговорить, но я был глухонемым.
Встретила Нина Васильевна. За столом сидел хмурый Вова.
– Ты на меня, наверное, обижаешься, Вова?
– Нет. Что же ты думаешь, что мы звери? – говорил он. – Не можешь отдать, не отдавай.
– Твоя жена приезжала, – по-родственному сказала Нина Васильевна.
И я вдруг подумал, что Асель вернулась, её научила жизнь горьким опытом, и она приехала ко мне, чтоб начать все по-новому.
– Какой-то человек, он назвался твоим спонсором, он позвонил тут и сказал, что приезжала твоя жена и просила передать тебе, что они уплатили все твои долги. Еще он спрашивал, должен ли ты за квартиру, – она посмотрела на меня, словно извиняясь. – Ну-у, вообще-то да, говорю. Думаю, раз он спонсор.