Интересно, налили они бомжихе или нет?
Пробило мой насморочный нос, и согрелись ступни.
Минут через десять нас снова вставили в розетку. Она показывала альбом со своими фотографиями в молодости, потом покормила меня. Я звонил с кухни.
– О-о-о, ка-ляй-ка ма-ляй-ка, о, каляйка маляу, – запел я и засмеялся. – Привет, неудачник!.. Как с работой?.. Ясно, ясно… Как там Анатоль, в хор еще не устроился?
Она стояла у раковины и внимательно смотрела на меня.
– Димка, когда же мы пойдем в ресторан «Русский царь»?! – снова засмеялся я.
Потом я звонил Гарнику и тоже пел и спрашивал о ресторане «Русский царь», и смеялся.
– У тебя такой смех отчаявшегося человека, – вдруг сказала Надя.
– Да? Да, Надя, я и сам чувствую.
– Подожди, не уходи, сейчас дочка придет, сфотографирует нас.
– А она у тебя кто по гороскопу?
– Водолейка моя.
– Да, я же спрашивал.
– Не уходи, уже скоро…
Я, конечно, не стал ждать ее дочь.
– А эти таджики не пристают к тебе? – спросил я с насмешливой строгостью. – Что вы тут делаете ночами?!
А она испугалась и посмотрела на меня испуганным и таким мягким взглядом, что у меня сжалось сердце.
По заснеженному городу доехал до Гарника. У них ремонт. Эта злосчастная гипсокартонная стенка, разделившая однокомнатную квартиру на две конурки. Женька, замерший, задумавшийся и широко улыбнувшийся мне из своей кроватки. Так хотелось рассказать им что-то страстное, трагичное или смешное, но досадная пустота в душе, кислые слюни и никакой художественности.
– О-о, кал калай, агатай? – Гарник лежал в махровом халате поверх одежды на раскладушке в кухне.
– Жаксы, жаксы, Гарник.
– Жок, жаксы имес, мен же блем, бала! Негатив есть в твоем поведении, мен же блем… Лучше бы ты слоганы мне придумывал.
Как всегда приглашал работать в свое креативное агентство, убеждал меня. «Кретинное агентство», – думал я.
А потом он взял веник и стал играть на нем, как на домбре. Затянул, охая, крякая и покрикивая, словно аульный акын.
– Дингль-дингль-дингль… Уй-ба-яай! Агатай к нам кельген… Мен сенэ жаратам нехороший ты бала, ой дэ! Ксенька ванный-хе киткен, а я просто нахрен мен, ой де! Дингль-дингль-дингль, уй яйа-а… Ну что? Будешь работать, агатай! Я тебе визитку криейтора сделаю. «Юпитер-таун». Анвар Бегичев. Криейтор. Звучит неплохо… Квартиру купишь, женишься, а, агатай? Обретешь, наконец, смысл жизни.
А я думал, что у меня уже есть квартира в Ялте, и это как-то успокаивало меня и укрепляло в жизни.
Из ванной вышла Ксения. Она была в черном шерстяном платье до пят, и казалась еще более стройной и похудевшей. Я удивился такому красивому и немного восточному рисунку ее лица, ее губам и большим глазам, все как-то выделилось, и я понял почему – ее волосы были убраны в тугой узел на затылке. Они блестели как виниловая пластинка. Хотелось потрогать этот шарик на ее затылке.
– А я сейчас делаю дизайн одного пидарского клуба, агатай.
– Гарник, ну хватит так говорить, – сказала Ксения, словно бы стесняясь меня.
– Встречался с каким-то пидаром-кокаинистом. Сказал, что делал дизайн билбордов водки «Асланов» и магазинов «Кукабара».
– Они же не приняли, Гарник, – засмеялся я.
– Апох, я же работал, агатай. А то, что они не приняли, это уже не важно.
– Да-а… Так, а сколько сейчас время? Бли-ин, уже пя-ать?! Боже мой, куда время летит, слушайте? Вот только было три часа, уже пять, а…
– Анвар? – сказала Ксения и засмеялась.
– Что?
– Анвар, ты то ботинки чистишь, то каждые пять минут смотришь на время. Такое чувство, что у тебя куча дел, ты, типа, деловой, как будто тебе куда-то надо спешить, Анвар. А ведь тебе некуда спешить, в действительности, и делать нечего.
– Да? – удивился я. – Да. Я не замечал… вернее, замечал, но знаете, как это бывает…
И я замолчал, прислушиваясь к себе.
– Да, да, агатай. Зря ты не хочешь работать, мне к весне офис обещали в одном институте.
– Ну, Гарник, не уговаривай, он же сказал, что не будет работать.
Мы вышли с Ксенией, как с женой.
– Да-а, агатай, – сказала она. – Хорошую ты куртку купил себе. Не то, что в прошлом году. Ты – подпольный миллионер.