Флюра кричала. Я останавливал его руки и кричал на него.
– Зачем ты привел ее, она же не любит тебя? – кричал он. – Не любит!
– Это моя сестра, Серафимыч, – в ужасе говорил я. – Это же моя сестра.
Флюра плакала.
Его надо убить. Грохнуть, что ли, тебя? Жить в его квартире. Бисмилля рахман иррахим… господи, спаси и сохрани… тьфу, тьфу, бля.
И я проснулся.
Пять
Он ввалился в дом поздно ночью, куртка распахнута на груди, шапка набекрень, красное, тяжелое лицо.
– … – с пьяной насмешкой пробурчал он и добавил: – Ебт таю…
– Что?
– Ничего, спросить уже нельзя? А-а, ты все газеты читаешь, ёбт таю! – он икнул и захихикал. – Ты уже как моя мать, уже и спросить ничего нельзя. Бурчат и бурчат. Давай выпьем?
– Я не хочу.
Выпить с ним, это значит дать ему.
– Мать боялась меня рожать, и ей сделали укол. Мне доктор сказал. И вот из-за этого я вышел такой урод, простите.
Удивительно и смешно злятся мужики, когда понимают, что им не дадут.
– То мать, то эти, бля, братья Мороковы, то КГБ, вот я и просрал свою жизнь. Еще это слабоумие, которое она передала мне. И я, бывший диссидент, можно сказать, который в советское время писал письма в Израиль, работаю теперь в кагэбэшной конторе, – брюзжал он и теребил рукою в кармане член. – Может, выпьем? На выставке во Франции Ги де Мопассан сказал, что снимает перед этим вином шляпу.
А я с наслаждением, скрытно от него, задумчиво, не мигая, смотрел в телевизор на обнаженное тело Шарон Стоун и кивал ему головой. А когда дело дошло до ее громких стонов, резко убрал звук. Искоса смотрел на «Основной инстинкт» и кивал ему головой.
– Что ты говоришь? – спросил я, оторвавшись от экрана.
Он молчал.
– Не хочешь говорить, не говори.
– Коммунизм, разработанный у камина, проводить в жизнь! После тысячелетней истории человечества. Все равно, что сейчас мне выйти и строить коммунизм на дворе. Субботники. Великий почин, ёбт таю! А ведь они до сих пор у власти. Какой-то сифилитик Ленин, потом усатый грабитель карет, теперь алкоголик, потом будет охеренный трезвенник и все этот народ стерпит. Нет, я все-таки не русский…
Он почувствовал что-то и, обернувшись, увидел все это на экране, застыл, ему так неловко стало и стыдно передо мной, будто бы показывали нечто обличающее нас. Мы оба вдруг замерли, хрупко онемели.
– Нет… я русский с моим безволием, которое мне подарила мать, – теряя мысль, медленно продолжал он. – Анвар… у тебя не такая конституция, чтобы содержать женщину… Ты с ней не сможешь писать.
– Я и так не пишу.
– Ты… ты думаешь, сосредотачиваешься, читаешь, ты просто живешь как свободный художник.
– Но ведь ты жил без женщины, и все равно ничего не написал?
– Я? Что я? Меня изуродовали… эти Мороковы, потом КГБ…
Её вдруг обозлила его вечная хандра, будто он в чем-то ее винил, в каких-то своих неудачах. И неприятна его злость, и отвратительно, что он говорит об одном, а сам теребит и теребит рукой в кармане свой член. И он насмехался не над КГБ, не над Мороковым, а над нею. И она знала, что говорит он об одном, а думает о другом, и даже не замечает, что теребит свой член.
И он насмехался над тем, что ее тело потеет. И все добавлял это свое «ёбт таю»… И все же она желала его, словно бы издеваясь над собой. Когда он прижался к ней, у неё вдруг «засмеялся» живот, так же, как у Полины Дон.
– Ты что, смеешься, что ли? – спросил он.
– Нет, это так мышцы живота сокращаются, – спокойно сказала она.
– О, у-у-у, о-о-о, ёбт таю… – вздрагивая и замирая, повторял он.
И она с удивлением чувствовала его злобу и знала, что сейчас у него злобно искривлено лицо. С особенным наслаждением искривлено, оттого, что он думает, будто она не видит этого. Сколько масок у мужчин? Они всегда немножко садисты, особенно если думают, что их не видят и им не нужно быть нежными. Он трахал весь этот ненавистный мир вместе с нею. Через этот потный комок он трахал свое бессилие и отчаяние. Он трахал ее, как приложение к этому миру, пленившему и опустошившему его. И она терпела, даже когда чувствовала его почками или печенью. Она стонала, и слегка презирала его, и восхищалась своим терпением, и стремилась навстречу боли. И вдруг полюбила его. Ненавидела и неподотчетно самой себе полюбила и пожалела этого маленького, уставшего, беззащитно всхлипывающего мужчину.
О-о-о… у-у-у… Анварик…
Нет, отпусти, подожди, отпусти. Я не хочу сейчас.
Аселька, тебе не больно?