— Юрочка-а-а! — взвыла Даша, обхватив его руками. И зарыдала, уткнувшись носом в его рубашку. Юрка неумело поглаживал ее по волосам, по вздрагивающей от всхлипов спинке. Но в душе у него поднималась волна слепой, безудержной ярости. Такой, которая заставляет забывать обо всем рациональном! Ему все было ясно, он знал многих пацанов, живущих в этих домах. Они были осведомлены, что Таран ходит с Дашей. Неужели у какого-то гаденыша мозги за мозгу зашли? Хотя, если кто-то обкурился или накололся…
— Кто?! — прошипел он.
— Н-не спрашивай… — пробормотала Даша сквозь всхлипы.
— Где это было? — Ярость Тарана душила. Он три года подряд не решался лишний раз пальцем прикоснуться, за руку подержать, а какой-то подонок…
— Здесь, в пятиэтажке… — всхлипнула Даша. — Рядом с этой…
— В двадцать восьмой или в тридцать второй?
— Там… — Даша вяло махнула ручкой в сторону дома 32. Тут Юрка увидел, что рукав платья надорван по шву, а саму руку обезобразила царапина. Кроме того, в тот момент, когда Даша отстранилась от Тарана, он увидел сквозь распахнутый и разорванный ворот платья большие багровые синяки на молочно-белых грудках девушки. Их было хорошо заметно даже в сумраке теремка.
— В каком подъезде? — Юрка весь кипел, если бы сейчас тот, кто посягнул на Дашу, ему попался, он мог его зубами разорвать, пилой распилить, сжечь на медленном огне.
— Где-то там! — простонала Даша. — Квартиру только помню — тридцать семь.
— Квартиру? — удивился Юрка. — Тебя что, в квартиру затащили?
— Нет… — Даша опять всхлипнула. — Я сама туда вошла…
— Зачем?
— Ой, — тяжко вздохнула Даша, — объяснять долго… Не могу!
— А все-таки?! — У Тарана в голосе прозвучали нотки уже не сочувствия, а подозрения.
— Ну, я ж тебе говорила, что мне хотелось здесь, в городе, работу найти… Помнишь, утром в машине?
— Помню… — То утро Тарану казалось теперь невозвратимо-далеким. Господи, как же тогда все было прекрасно!
— Ну, наш худрук дал мне записочку с адресом. Крылов Валентин, режиссер… — Даша еще немного пошмыгала носом. — Симеоновская 32, квартира 37… Сказал, что поможет насчет работы.
— Значит, ты мне наврала, да? — озлился Юрка. — Тебе не родители мешали, ты к этому режиссеру торопилась?!
— Ну, торопилась, торопилась, — всхлипнула Даша. — Я ж думала, что просто зайду, узнаю, как и что, а потом прямо к тебе на скверик… Я ж не знала, что он подонок!!!
Последнюю фразу она выкрикнула с подвизгом и Юрка как-то сразу понял, что его ревность не по делу. Да, пошла девчонка к этому козлу, думала, человек искусства, интеллигент, а он небось ей сказал: «Хочешь место? Ложись!» Наверное, если б Дашка была стерва, могла бы дать ему по-тихому и прийти на скверик Юрке мозги полоскать. А она упираться стала, защищаться, ради него, Юрки, который сейчас ее попрекает…
Таран устыдился — и так девке хреново, а он еще добавляет, и сказал:
— Надо в милицию идти! Мы его посадим! А зеки, блин, его самого пидором сделают!
— Что ты! — испуганно охнула Даша, и из ее глаз вновь заструились слезы. — Нет! Ни за что! У меня мама умрет, если узнает! И я, если там, в суде, будут про все спрашивать… Я убью себя! Не-ет!
— Ладно, — сказал Таран, задыхаясь от ненависти. — Тогда я с ним сам разберусь!
— Что ты, Юра! Тогда же ты виноват будешь! И потом он здоровый, как кабан. Ты с ним не справишься!
И Даша ухватила Юрку за руку, поскольку он уже готов был вылезти из теремка.
— Я? Не справлюсь?! — прорычал Юрка, будучи уверен, что он сегодня хоть Геракла отмудохает. — Пошли! Покажешь, где там чего…
— Нет! Боюсь, не пойду! — уперлась Даша. — И тебя не пущу! Не ходи!
Тут откуда-то из недальнего далека долетели три коротких свиста.
— Ой, что это? — встрепенулась Даша.
— Пацаны, наверное, — прикинул Юрка. — Я тут знаю кой-кого. Посиди, посмотрю кто, может, столкуемся насчет навалять этому гаду!
— Нет! Не надо, — пискнула Даша. — Я боюсь одна…
Послышалось урчание мотора, какая-то легковуха выехала из дворов на улицу, и Даша вдруг взорвалась, будто заразившись от Юрки той самой переполнявшей его яростью:
— Пойдем! Я хочу этому гаду в глаза плюнуть! Морду ему исцарапать! Глаза его поганые выдернуть!
Юрка такой перемене настроения ничуть не удивился. Он хорошо помнил, как мать в ужратом состоянии минут десять может выть и плакать над своей несчастной бабьей долей, а потом вдруг взъерепениться, разораться, схватить чего-нибудь тяжелое и начать колотить отца: «Алкаш! Дерьмо вонючее! Всю жизнь погубил, сука!» Должно быть, и на интеллигентных баб такие же перепады находят…