— Хозяева! — позвал Чалдон. — Есть кто живой?
Живые, конечно, были. У кухонного окна с автоматом засел один из Гогиных бойцов, Кум. Ему же было поручено присматривать за люком в подпол, где находились Юрка и Душин. Хотя, конечно, ни Седой, ни Кум не рассчитывали всерьез, что пленникам удастся сдвинуть с крышки тяжелый шкаф с посудой.
Панкрат укрылся в саду, за кустами крыжовника, на тот случай, если Жорина братва прорвется во двор и начнет ломать дверь или, завалив Кума, полезет через кухонное окно. До этого момента он должен был сидеть тихо и себя не обнаруживать.
Гога и Кила, конечно, не стали сидеть в «Ниссане» и дожидаться смерти, сразу перестали охать и кое-как дошли до второго этажа. Им дали по пистолету, и они могли оказать кое-какое сопротивление на лестнице.
Второго Гогиного парня, Мохера, Седой отправил на чердак, прикрывать тыл со стороны того слухового окна, из которого ночью вылезла Даша. Именно Даша подсказала, что оттуда, с чердака, гораздо лучше виден задний двор. Если б покойный Крылов сидел с ружьем не на втором этаже, а на чердаке, то смог бы заметить прятавшихся за забором Пятака и Микиту.
Пятак, как и положено, находился при Седом, в угловой комнате с камином. Вдвоем они могли держать под огнем и ворота, и двор — сектор больше 120 градусов. Здесь же, под их присмотром, находилась Даша. Ей строго-настрого велели сидеть тихо и не вякать, и уж тем более не подходить к окнам.
На вопрос Чалдона Седой заставил отвечать Пятака. Его бы Костыль сразу узнал по голосу. А Пятака знали только по морде, он обычно на стадии базара помалкивал. Вот когда до мордобоя и стрельбы доходило — тут он вступал в дело.
— А вам кого? — спросил тот своим внушительным басом, не выставляясь в окно.
— Нам бы Душина Алексея Ивановича, — ответил Чалдон.
— Нету его, в город уехал! — бодро соврал Пятак. Это было загодя согласовано с Седым.
— А вы ему кто будете, извиняюсь?
— Знакомый, комнату снимаю на лето. Дачник, короче.
— Интересно, а он еще комнатку не сдаст? Мы тут тоже с друзьями решили на природе отдохнуть.
— Это у него справляйтесь, я не знаю.
— Может, спуститесь вниз, ворота откроете? А то неудобно как-то получается.
— Не буду я открывать. Чего это ради? Может, вы банда, грабить приехали? Тут место не людное, гостей хозяин не заказывал, езжайте с Богом, пока милицию не вызвал!
— Чалдон ушел куда-то к самой дальней от ворот «паджере», должно быть, для консультаций.
Не сторговались…
Сколько Чалдон консультировался, Седой по часам не замерял, но показалось, будто очень долго. А время-то текло. Когда Пятак припугнул ежа голой задницей, то есть сбрехнул насчет вызова милиции, Седой вдруг вспомнил, что времени до семи утра осталось совсем немного. Менты имели полное право и впрямь приехать, если Вася не догадался еще пару часов выторговать у своего «свата». Конечно, Самолет догадливый и вполне может понять, что у Седого не все в порядке. Но деньги у него не лишние, и ежели Седой вернется с пустыми руками, то стребует их с него. А это может быть довольно крутая сумма…
Нет, Седой, конечно, не верил в то, что Костыля испугает упоминание о милиции. Ясно ведь, что проводного телефона к дому не подведено, а мобильные здесь не работают. Седой уже пытался позвонить Васе, и вышел облом. Спутниковый, возможно, и работал бы, но наличие такого аппарата для российского фермерского дома вещь нехарактерная. К тому же у Жориной конторы в ментовке были связи покруче, чем у Самолета, и ему могли обеспечить невмешательство за гораздо меньшую сумму на гораздо большее время. Но все-таки сердцем он надеялся на то, что Костыль не решится заводить разборку.
Увы, надежды эти накрылись медным тазом. Костыль повел себя так, как будто ментов и прочих органов вообще не существовало. Или как будто сам был по меньшей мере начальником РУОПа. Он подошел к «уазику» и крикнул, особо не показываясь:
— Седой! Ты же здесь, япона мать! Фига ли прячешься? Выходи, побазланим немного!
— Не знаем мы никакого Седого! — отозвался Пятак. — Сказано, хозяина дома нет!
— Слышь ты, шестерь, — очень нескромным тоном произнес Костыль, — заткнись, не с тобой разговаривают. Короче, Седой, ты выйдешь или мне самому подняться?
— Ну здесь я! — Седой решил, что пока рано заводиться, хотя уже понял — добром не кончится. — Меня что, плохо слыхать, братуха?!
— А спуститься тебе гордость не позволяет или как?
— Считай, что «или как».
— Это в смысле, что ты перебздел со страху? Не бойся, мы просто поговорить приехали.