- Ты что, Алеха! - выбежал из боя Иван в рваной рубахе, заглотил стакан бражки. - Бей залипухинских!
- А где, кто? - поднимался из-за стола.
- Бей всех, да не убивай, - и рванулся в дело.
- Сиди, - Алиса потянула меня за руку. - Это у них такая народная игра, Алеша.
- Я тоже хочу поиграть, - и, освободив руку от дамского захвата, шагнул в напряженное ночное пространство.
Варево из человеческих тел стонало, хлюпало кровью, горланило, надсаживалось. Я почувствовал ненависть ко всему этому пьяному, невменяемому сброду, развлекающемуся таким традиционным способом. Ненависть залила мои клетки свинчаткой, и я начал работать по теням, как был научен добросердечными своими командирами 104-ой дивизии ВДВ. Бил и не чувствовал боли. Били меня и все равно не чувствовал боли.
Было такое ощущение, что пробиваюсь сквозь плотную телесную ткань, рвущейся под жестокими и свирепыми ударами. И с каждым удачным ударом ощущал, как в меня возвращается сила, беспощадность и гнев.
Я разбивал кулаки о невидимые хрипящие рабские рожи, и боли не чувствовал. Я разбивал кулаки о тени, не чувствовал боли и понимал, что вновь вернулся на войну.
Народное кулачное побоище закончилась тем, что залипухинские с проклятиями и позором отступили в ночь. И ночь заглотила их, как тени вбирают слабых людей. А растерзанные и битые победители вернулись за столы.
- Леха, - горланил Иван. - Ты чяго своих дубил?.. Бей своих, чтобы чужие боялися? Ха-ха!
- Сам сказал - бить всех! - передернул плечом.
- Ты весь в крови, - сказала Алиса.
- Это чужая кровь, - сказал я.
- Пошли, аника-воин, - взяла меня за руку и повела, как мать ребенка.
- Куда?
- Не бойся, - засмеялась, - если я и кусаюсь, то не больно.
... По угадываемой в лунных лопухах тропинке мы продрались к баньке. Это я понял по теплому парному запаху, исходящему из дверей. Алиса зажгла свечу, и наши тени четко отпечатались на бревнах. На лавке отдыхали березовые веники.
- Сейчас мы все грехи... венечком... - стащила с меня рубашку. - Вот какой у нас солдатик... пораненный...
- Алиса...
- Тсс, пошли, - у неё были уверенные и быстрые руки, - а то бабайка прийдет, жар унесет...
И я шагнул в жаркое и протопленное, чувствуя, как моя воля расплавляется от жары и целеустремленной чужой страсти.
И уже потом, тешимый искусной и любострастной женщиной, понял, что вновь вернулся в жизнь.
На следующий день я и Алиса уехали из Стрелково. Деревня приходила в себя после столь буйного торжества - все мужское население, опохмеляясь, ходило в героях и кровоподтеках. Бабы кляли новобрачную Зинку последними словами. Побитые Петюха-супружник со товарищами залегли в Залипухино до лучших времен. Праздники заканчивались - начинались будни с вечерней дойкой, прополкой и уборкой урожая.
- весело у нас? - поинтересовался на прощание Иван, когда мы ждали поезд. - Приезжайте ещо?
- Не знаю, - усмехнулась Алиса. - У меня муж строгой...
- Энто точно, - Иван крякнул и выразительно посмотрел на меня.
- Не гляди ты так, - засмеялась Алиса. - Лешенька полюбовник мой молодой. Что нельзя?
- Можна, - хекнул Иван. - Токо я телеграмму половине пришлю, чтобы повстречал...
- А я уже послала, - усмехнулась. - Хотя тебе, Ваньку, уши надо бы надрать, - пригрозила. - И кое-чего оторвать!..
- Леха, бережи честю смолоду!.. - хохотал Иван, защищаясь от агрессии тетки, пытающейся исполнить свою первую угрозу. А, возможно, и вторую?
К счастью племянника, прибывал утомленный дальним пробегом состав, пропахший уссурийским кедром, байкальским ветром и гарью сибирских пожаров. Притормозил на минутку, словно желая перевести дух, а затем продолжил свой настойчивый и энергичный ход.
Мы успели отмахнуть Ивану в окошко - он остался на мусорном перроне и в прошлом. Так дети забывают давнишние игрушки, когда появляются новые. Они кажутся красивыми и с ними интересно играть.
Из-за суматошной посадки я не обратил внимания, в какой вагон мы имели честь вскарабкаться. Когда зашли в купе, понял и засмеялся. Вагон был спальным и купе, естественно, на двоих. На окнах вяли фирменные занавесочки. На столе крахмалилась салфетка. В стены были впаяны полосы зеркал.
- Ты что, Лешка? - удивилась Алиса. - Молодец я?
- Нет слов.
- Приятное с полезным, - прихлопнув дверь, заперла её. - Все, ты мой пленник. На восемь часов.
- А что потом?
- Свобода, Леша, - усмехнувшись, села напротив. Подогнула ноги под себя, закурила. Была похожа на Вирджинию, мою первую женщину. - Что-то не так?
- Зачем тебе все это?
- Что?
- Я.
- Алеша, ты ребенок, - щурилась от дыма. - Я - жадная, все хочу сама попробовать. Тебе со мной плохо?
- Хорошо.
- Тогда какие проблемы?
- Нет проблем, - развел руками.
- Кроме одной, - погрозила пальчиком. - Чтобы стоял, как штык. Все четыреста восемьдесят минут!
- Мама родная! - сказал я. - Не доживу до утра.
- Выживешь, - плотоядно облизнувшись, потянулась ко мне. - Ты же герой, прошел огонь, воду и медные трубы.
- Алиса...
- Тссс, где тут наш боец-молодец со штыком?
- Уже на посту, - признался я. - Стой, стрелять буду!
- А я пароль знаю.
- И какой пароль?
- Пенза, - смеялась. - А отзыв, товарищ часовой?
- Хер-р-р-сон!..
Стада огромных, смутных по очертанию животных брели к солнцу, восход которого угадывался за туманной стеной.
Откуда у нас мамонты, ахнул я и бездыханно рухнул в яму небытия, как, должно быть, часовой до конца выполнивший свой воинский долг. По охране материальных ценностей.
... Меня разбудили требовательные руки - Алиса была в строгом костюме, смотрелась в зеркало: активная, состоятельная, красивая дама света.
- Стой, стрелять буду, - сказал я.
- Все, Алешенька, - скосила изумрудный по цвету, напряженный глаз. Подъезжаем к столице нашей Родины.
- И что?
- Ничего. Кроме того, что меня встречает Арсений.
- Кто?
- Муж.
- Шутишь?
- Сейчас нет.
Я сел, заматываясь в простынь, - в зеркалах, казалось, отражались наши нагие, неистовые, беззаветные в любовной утехи тела.
- Смешно, - сказал, но не смеялся, чувствуя, как петля усталости затягивает меня. - Занавесочки с рюшечками...