Вспомнив, что мы обитаем в правовом государстве, я, хрипя лопающимися на губах розовыми шариками, поинтересовался постановлением, дающим право на вторжение в частную собственность. Столичная штучка сделала знак и команда казенных "боингов" стартовала из разгромленного ими же жилищного пространства.
- А я пришел в гости, - проговорил Ермаков. - По личному вопросу.
- С общественным резонансом, - хрипел я.
- А без этого нынче нельзя, - прошелся по комнате. - Что-то много трупов за последнее время. А это раздражает.
- Кто-то из нас тоже будет трупом, - сказал. - И, думаю, не я.
- Кажется, мне угрожают, - сел напротив. - А не поиграть ли нам в русскую рулетку, Чеченец? Так, кажется, кличут тебя, Иванов.
- Я не играю в азартные игры.
- Ой, играешь, Чеченец. Еще как играешь! - погрозил пальцем, радуясь своему открытию. - Знаю, не без тебя, родной мой, все эти печальные истории... По мне - и хорошо, что вы друг друга изводите, плохо, что обывателю кровь пускаете. Вот Судакова обидели, зачем?
- А кто это?
- Не знаешь?
- Нет.
- И Полина, его племянница, тебе незнакома?
- Знакома. И что?
- Спасибо, - обрадовался. - Первый честный ответ. - Смотрел на меня с радостным ожиданием того, что я наконец бухнусь на пол от раскаяния. Не дождавшись, хекнул. - Знакома, значит?
- Да.
- Тогда вопрос следующий: была ли между вами физическая близость?
- Как? - зарыдал от смеха. Смеялся так, что казалось, поврежденные ребра проткнут легкие, точно елочные иголки надувные шарики.
- Хорошо смеется тот, кто потом не льет слезы, - крякнул Ермаков. - А знаешь, что дядя расспрашивал племянницу о тебе? И очень был настойчив. Даже ударил её.
- Собаке собачья смерть.
- И эту смерть пристроил ты, Чеченец.
- Я этого не говорил.
- Был у него интерес к тебе, Чеченец, был.
- Это его проблемы.
- Были его, теперь - наши.
- Ищите.
- И найдем, дай время.
- Не дам, - сказал я.
- А говорил, не играешь в азартные игры, - оскалился. - Думаешь, здесь война? Нет, Чеченец, здесь намного ху... вее, предупреждаю по доброте. И выбор один: или жить по нашим законам, или, сам знаешь...
- Я буду жить по своим законам.
- По нашим-по нашим, милый ты мой.
- По своим, дядя милиционер. По своим.
Не знаю, чем бы закончилось наше словесная сшибка, да ввалился боец и сообщил, что по мобильной радиостанции передали: гражданка Судаков обнаружила свою племянницу в петле, кажись, повесилась, деваха.
- Дура, - подхватился следователь Ермаков. - До чего ж неженские штучки эти барышни, блядь! - И вышел вон, расплющивая ботинками битое зеркальное стекло, в которых отражались наши изломанные судьбы.
Она погибла, девочка в свои семнадцать с половиной лет. Мы плохо относимся к мертвым, ещё хуже - к живым. Я слишком был занят собой, чтобы оказать внимание ей. Мы в ответе за тех, кого приручили, сказал поэт, и был прав. Я не хотел брать ответственность за молодую и наивную душу. А она не выдержала слякотной мерзости на улице.
По причине моей, скажем так, не фотогеничности, тетку Полины навестил господин Соловьев. Как я и предполагал, картина событий была банальна: после известного взрыва в ресторане в дом Судаковых ворвалась военизированная группа и, перепугав до смерти тетушку и племянницу, принялись их пытать. С пристрастием.
К удовольствию следователя Ермакова, было установлено, что Василий Васильевич проявлял интерес к человеку по прозвищу Чеченец.
- Да, - честно отвечала Полина, - я знакома с ним, это Алеша Иванов, мы дружили.
- Ах, дружили, хихикала столичная штучка, - а, быть может, и любили?
- Что вы имеете ввиду? - не понимала.
- То, что имею, то и введу, - вел психологическую атаку следователь. Мы тебя, голубу, быстро освидетельствуем на правду... Вон какие у меня орлики... Вздыбят тебе перышко, пташечка блядская...
Ну и так далее.
Девочка Полина не привыкла к нашей безвкусной, как пельмени, жизни. Споткнувшись, упала на брусчатку, разбив лицо в кровь. Ей в этом помогли, и никто не пришел на помощь.
Все слишком заняты собой - главный принцип нынешнего периода разложения. Мы плаваем в скисшей болотной жиже на проплешинах удобных и мягких кочек, считая, что выполняем великую миссию человечества: размножаться и размножаться для будущих космических полетов на дальние галактики, чтобы их тоже загадить и превратить в невылазную топь.
Что же я? Я такой как все. Был бы другим, девочка Полина жила. А так она ушла в низкое и дождливое небо, как под штормовую волну.
У меня много недостатков и всего одно достоинство - всегда сдерживаю слово. Я предупредил господина Ермакова, что он скоро будет трупом. Мне, кажется, не поверили, и зря. Списали открытое предупреждение на неадекватное состояние души и тела после профилактической взбучки. И потом, какой дурак говорит в лицо врагу, что он грезит его уничтожить?
Такой сумасброд нашелся на широких областных просторах. И ему не поверили, надеясь на защиту отряда спецназначения.
Следственная столичная бригада разместилась в бывшей райкомовской гостинице, внешне похожей на казарму.
Ее отремонтировали, зажгли в ночи новое название в духе времени "Спутник-плюс", да большевистская суть не изменилась. У парадных дверей, как стоял вооруженный человек, так и стоит. Только вместо кронштадского матроса - боец спецподразделения быстрого реагирования c короткоствольным автоматическим оружием и в бронежилете.
Ближе к вечеру уже знал, в каком номере проживает следователь Ермаков. Для этого не пришлось совершать фантастических кульбитов, как это частенько случается в кино. Я занял удобное местечко в пыльном и уютном чердаке жилого дома, соседствующего с однозвездным отелем, и, пользуясь морским биноклем, проследил за своим врагом.
Видел, как он, мятый после трудовых трудных будней, зашел в стандартный полулюкс, напоминающий мутный аквариум, где давно не меняли воду, как ослабил удавку галстука, как зашторил окно, словно почуяв, что за ним ведется наблюдение.
Я мог подарить ему легкую смерть - выстрел из оптической винтовки, что может быть проще. Этого было мало. Для меня.
Я хотел, чтобы этот самоуверенный выблядок, воспитанный в лучших традициях презрения к человеческой жизни, как величине ничтожной, испытал все прелести умерщвления и, чтобы в свой предсмертный миг, понял прописную истину: насильственно подыхать страшно, неприятно и не хочется.