- Литвяк - баба? - удивился.
- Женщина-с, поправили меня.
- И Лаптев им доверял?
- Это неведомо, хозяин.
- А какое у него любимое местечко было?
- Как-с?
- Где проводил время?
- В кабинете, на втором этаже. Оттуда прекрасный вид на ландшафт.
- На что?
- На ландшафт-с.
... Вид из окон кабинета и вправду открывался великолепный; раньше здесь была пыльная и замусоренная мансарда, где я любил проводить деньки, отлынивая от школы: лежал на продавленной кровати и читал книжки, они были старые, с пожелтевшими страницами, хранившими осенний прелый запах прошлого революционного времени. На некоторых книгах расплывалось овальное тавро: "Библиотека Реввоенкома". Наверно, мой дед по случаю взял эти книжки, да из-за смертельной рубки с ползучей контрой позабыл их сдать. Когда уставал читать про войну и шпионов, глазел через прорехи в синь неба; и казалось, смотрю в глаза небосвода. Помню, это прекрасное ощущение безмерности природы и своей значимости в ней.
Думал, что так будет всегда, нет - кровать и книги выбросили на свалку, крышу залатали, мансарду замастерили дорогим красным деревом, остался лишь ландшафт-с: близкие сосны, дальний темный лес, и поле, оборачивающиеся у горизонта в опухшее от холодных облаков небо.
Кабинет был осовременен абстрактным дизайном и компьютерной системой отчим шагал в ногу со временем.
Я сел в кресло и увидел на мертвом экране дисплея Чеченца, тот внимательно смотрел на меня, словно пытаясь рассмотреть мою настоящую сущность.
Я отвел взгляд и вздрогнул: на стене висела резная рамочка, где находился снимок: трехлетняя карапузная Ю на берегу моря. Она смотрела мимо аппарата, отвлеченная, по-моему, моим недорезанным смехом и в её глазах плескалась оптимистическая энергия.
Не понимаю, Лаптев никогда не позволял себе роскошь упоминать об Ю, а тут прекрасное мгновение, запечатленное навеки? Может, я заблуждался и он не был таким уж злодеем и негодяем? Что же получается, я делил людей на две краски, а они состоят из всех цветов радуги. Но не мог же я так обманываться?
Осмотрелся - в кабинете присутствовали признаки чужого вторжения: ящики стола заметно выдвинуты, потрошенные книги, кинутые в угол, сдвинутая тахта. Позвав Гуськова, поинтересовался, нет ли специалиста по компьютерам.
- Был такой, - хихикнул Алоиз, - хакер.
- Кто?
- Взломщик компьютерных систем-с, - ответил. - Он хозяина... так сказать, консультировал.
- И где его найти, хакера?
- Увы, - развел руками и поднял глаза к небесам. - Он от нас далеко... Месяц назад как угадал в автоаварию, страшное дело, я вам доложу... Ездил на опознание-с...
- Ясненько, - оставалось только сказать: доконсультировался, сердечный. - И где погиб?
- Так, на трассе, уж больно любил с ветерком-с... Возвращался от нас... от хозяина...
- Вопросов больше нет, - хмыкнул я.
Какие могут быть вопросы? Доверчивый хакер выполнил поставленную задачу и был уничтожен как свидетель. Свидетель чему?
Я утонул в удобном кресле и попытался представить себя на месте человека, которого собственноручно отправил на тот свет.
И не смог: отчим жил и действовал в мире настолько отдаленном от моей реальности, что войти в среду его обитания, как в скованное льдом озеро, не представлялось возможным.
Необходим скрупулезный сбор информации. И начинать надо с его доверенных лиц Грымзова и Литвяк. Надеюсь, они благополучно доживут до нашего доверительного разговора.
Потом я попросил Алоиза Гуськова найти нового хакера. Срочно.
- Есть, хозяин, - вскинул на меня бесцветные глаза и я заметил в них удивление.
А чему удивляться? Сам же говорил, лакейская твоя душа, что жизнь продолжается.
Через час хакер прибыл. Был молод, весел и назвался Славой. Без лишних слов включил компьютерную машину, затем снял корпус, поколдовал в потрохах агрегата и заявил, что "писюк" (компьютер, значит) вполне дееспособен, но все предполагаемые программы стерты. Он ещё что-то говорил, используя терминологию, похожую на китайскую грамоту, а я понял одно, что вся надежда на людей. Техника - кусок металла, не чувствующий ровным счетом ничего, а вот человек...
Человек - это и звучит гордо, и удобный плотский мешок, напоминающий новогоднюю дед-морозовскую торбу, где бултыхается окровавленная душа.
Три рождественских дня и ночи ушло на подготовку по изъятию из мирской суеты Грымзова. Был он типом принеприятнейшим - тучным, шумным, с бородкой-колышком на мясистом нездоровом лице. При нем постоянно находились два телохранителя - крепкие и литые, бывшие спецназовцы. Их хозяин разъезжал по городку на "линкольне" молочного цвета и всем своим возбужденно-победным видом доказывал, что отныне он является прямым наследником "дела" господина Лаптева.
К неудовольствию желающих из ТОО "Лакомки" пострелять и пустить кровь, я выбрал самый простой способ решения проблемы.
- Зачем грех лишний на душу брать, - сказал я. - И потом: телохранители наши...
- Наши? - удивился Бугай.
Я в сердцах плюнул и попросил товарищей объяснить ему, болвану, что имею ввиду.
Потом встретился со знаменитой шлюшкой области Анджелой и попросил обслужить господина Грымзова в ресторане "Эсspress".
- Дать или взять при народе? - спросила сексуальная маньячка.
- Не то и не другое, - поморщился.
- А что?
- Запусти его в космос с помощью ЛСД, - ответил я. - И двести твои.
- Да, наху... мне твоя бумага, - возмутилась. - Я тож хочу полетать искусственным спутником: пи-пи-пи...
- Нет проблем, - сказал я. - Но первый космонавт Грымзов.
- Если родина сказала: надо...
Встреча с телохранителями прошла в более напряженной обстановке. Они не понимали, что от них требуется, и пытались показать свои пушки.
- Сдайте нам хозяина, - успокоил я их. - На время, как багаж. Или навсегда. Это как получится.
- А кто вы такие?
- Мы - это мы, - находчиво отвечал я, показывая на два джипа, из открытых дверцей которых выглядывали трубы гранатометов. - Я мог и не приходить к вам, ребята, да зачем трамбовать своих?