А Рупен, чуть помолчав, запрокинув голову, заглядывал в глаза отцу, ответил:
– Папа, ты ведь просил у Бога, чтобы Он оберегал меня там, в раю, так же как Он сам оберегает сына своего. И Он услышал твою просьбу, – Рупен, сделав паузу, глубоко вздохнул, как бы не договаривая всего того, что знает. – Папа, мне нельзя ответить на твои вопросы, ты прости.
Тут его большие глаза лукаво заискрились, и на лице заиграла улыбка. Поцеловав отца в щеку, Рупен провёл ладошкой по лицу Тарона.
– Не думай, мама без нас не уехала бы в Париж. Её жизнь – это мы с тобой, папа. Мама нуждается в тебе. А я скоро буду с вами. Отец.
Голос Рупена проникал в сердце Тарона живым родником, пробуждая любовь в каждой его клетке. Ослабив свои объятия, Рупен заинтересованно глянул на Малыша. Нежно-кремовый большой щенок, застыв, сидел на одном месте и пристально смотрел всё это время то на Тарона, то на Рупена. И тогда Рупен вдруг громко и заливисто рассмеялся.
– Папа, папа, а он такой же мечтатель, как и я! – жестом показывая на крупного щенка, сквозь смех проговорил Рупен.
– Сынок. Мой родной сынок, – глотая катящиеся из глаз слёзы, еле произнес Тарон. Встав неторопливо, подошёл к Малышу. Тот от приближения хозяина шевельнул хвостом и начал переминаться передними лапами, не вставая с места. – Ну что же ты так насторожен и напряжен, Малыш? Это же мой Рупен, мой сын, мой родной сынок. И он с нами. Я столько тебе о моём Рупене рассказывал, а ты не узнал его, Малыш, Ма… – Он не договорил, так как ему не дал закончить свою мысль вслух чей-то быстрый стук в дверь, словно барабанная дробь. – Кого же это так внезапно принесло в наш дом? – нахмурившись, недовольно пробурчал Тарон.
– Это Ирэн, отец, – улыбнулся Рупен. Подбежав, он поднял руки к отцу, и он подхватил его в свои объятия. – Мне пора, папа. Но ты обещай, что дождешься меня. Обещай, папа.
– Не отпущу я тебя, сынок! – прижимая крепко сына к себе, прокричал Тарон.
– Мне надо идти, ведь я сбежал, папа. Но я скоро, совсем скоро буду с тобой, папа, и с мамой. Мама нуждается в тебе.
Тарон хотел ответить, но не успел, перед его глазами лицо Рупена осветилось, и этот свет разливался по телу сына, проступая сквозь одежду. И этот необычный, неземной свет хоть и не был настолько ярок, чтоб ослеплять глаза, но своим чуть оранжевым оттенком словно овладел Тароном, погружая его в состояние неги. И не понимая, что происходит, почему и под чьей властью он сейчас, всего лишь на секунду, как ему показалось, закрыл свои синие глаза… На несколько мгновений сердце Тарона остановилось, наполняясь мягким светом, исходящим от Рупена. Ни разум, ни тело не могли противостоять световому потоку, незаметно вмиг погрузившись в глубину волн необъяснимого ощущения. Когда Тарон, очнувшись, открыл глаза, вместо Рупена перед ним стояла Ирэн. Чуть поодаль, за её спиной, как два столба стояли молодые крепкие парни. В красивых глазах Ирэн был виден шок и волнение. Тарон заметил, что в руках Ирэн держала журнал, на обложке которого было его фото. От такого количества зеркал у неё кружилась голова, вновь оглянувшись по сторонам комнаты непонимающим взглядом, вскрикнула:
– Мама-джан!
И отовсюду отображения Ирэн повторили её жесты, когда руки Ирэн, задрожав, прижались к груди. Парни, стоявшие у двери, будто постовые, переминались с ноги на ногу, в удивлении осматривая квартиру. Зная строгость женщины, они ждали её поручений. А Ирэн кинула на пол журнал, и он раскрылся именно в том месте, где на несколько листов была статья о Тароне, и даже невесть как раздобытые фотографии. Хотя чудеса фотошопа способны поразить и не такими фантазиями. А в это время Тарон мучительно пытался сообразить, каким образом Ирэн и двое незнакомцев оказались в его доме, ведь накануне он запер дверь, и ключ висел у него на шее. Но сквозь призму своего непонимания он улавливал смысл сказанных слов его бабушки… Когда он шокировал Ирэн, просто по ситуации, а иногда даже намеренно, чтобы вывести её из себя, придумав очередную выходку или подвох. И она поддавалась на его уловки, и эта строгость и суровость тогда слетала с её лица, и она была живой, эмоциональной, и по-другому светились её глаза. А в этот раз, сейчас именно так необходимо было эти слова услышать. Всё было по-другому. Он вдруг понял, что тосковал по этим словам, по этой интонации и жестам своей бабушки, что ждал, когда они прозвучат. И одновременно Тарон глазами искал Рупена, но кругом были только отражения четверых: его с бабушкой, двоих парней. И ещё Малыша, который, как всегда, возле Тарона. А в душе Тарона происходили изменения. Он ощущал то давно забытое спокойствие, и странные чувства овладевали его сущностью. Ничего не говоря, он смотрел на Ирэн, отмечал мысленно про себя, что прожитые нелёгкие годы ничуть не изменили её, и ощущая гордость, он тихо любовался. Ирэн, как камень драгоценный, особенный, и пролетевшие года, словно вода, источили её, но не отняли ту самую особенную осанку, гордую походку, острый, проницательный взгляд, красоту волос… В её венах текла горячая армянская кровь, пропитанная волей и духом Кавказа. Сила, которая проявлялась в оберегании семьи, хранении очага, простирая, словно Ангел, крылья над родными, чтоб никакая печаль не тревожила их сердца. Для Ирэн основой её жизни всегда являлась семья, и она стремилась к тому, чтоб никто не нарушил покой её святыни, что при её популярности было достаточно сложно. И когда она давала интервью, сразу же оговаривала, какие вопросы будут ею проигнорированы, и журналисты знали, что даже прислугу в доме известной актрисы невозможно было подкупить. Тарон думал немного иначе и не допускал мысли, что мог в чём-то ошибаться.