Тарзан и Сашка
Историю о поселковой королеве мало кто помнит. Даже свидетели тех событий порой спрашивают меня: «А разве так всё было?». И мне становится грустно. Я чувствую себя обманутым, брошенным, забытым в том времени, когда и земля, и деревья, и небо, и облака были другими.
Говорят, что одержимость прошлым — это болезнь, и её надо лечить. А для этого лучше всего обратиться к психиатру. Он уж точно поможет: объяснит, вправит мозги, выпишет волшебную пилюлю. Но в моем медвежьем углу никаких психиатров нет, и все душевные и физические раны народ лечит старым проверенным способом: «ханюшкой», «стервяткой», «слезинкой», «божьей росой» или, проще говоря, самогонкой.
Какой-то мудрец сказал, что все пройдет. Может быть, когда-нибудь пройдет и моя болезнь. Но я не хочу выздоравливать, не хочу ничего забывать и меняться. Пусть этот мир катится, куда ему надо! Я остаюсь. Мне милее мои бестелесные призраки — они не предадут и не обманут.
Я закрываю глаза и будто вновь вижу свой четвертый «А» класс и слышу трубный голос Галины Васильевны. А на календаре тысяча девятьсот девяносто четвертый год.
1
Они бежали из бывшей союзной республики, где русских объявили лишними в новом национальном проекте.
— Представляешь, еще бы чуть-чуть и п....! Нас бы просто порезали к е.... м....!
Вера Матвеевна пересыпала речь отборнейшим матом. Ее не смущало присутствие десятилетней дочери, завязывавшей бантик на голове взъерошенной кошки, которая жалобно мяукала, шипела, выгибала спину, протестуя против бесцеремонного обращения, и норовила улизнуть. Но девочка цепко держала ее тоненькими пальчиками, не боясь острых когтей.
Вера Матвеевна, красивая, полногрудая, с длинными рельефными ногами, нервно металась взад-вперед по выцветшему половичку, роняя пепел с сигареты.
— Да чтоб они, падлы! Пришлось бросить работу, квартиру, мебель, телевизор… Нет, ну ты представляешь?..
Матвей Николаевич — сгорбленный старик, с красным обветренным лицом, сидел на табурете и понуро кивал.
— Вот оно что деется на свете... Вот оно как...
Дед Матвей жил в низеньком деревянном домике, весной утопающем в вишневом цвете, а осенью — в раскисшем жирном черноземе. Рано овдовев, старик больше не женился. Держал хозяйство — уток, кур, собаку, кошку. Когда с годами силы поубавились, птицу разводить перестал. Собака сдохла. Осталась кошка — старая ласковая Дуська, согревавшая ему больные ноги. Раз в месяц, получив пенсию, старик напивался, колотил в окна соседей и на чем свет стоит крыл продажную московскую власть.
Было у него трое детей. Младшенький, Санечка, умер во младенчестве; старший, Иван, сидел в тюрьме — так давно, что старик едва бы теперь узнал сына; и ещё дочь — "егоза и стрекоза", "шило в жопе" — неугомонная Верка. К тридцати пяти годам она трижды побывала замужем, родила непонятно от кого ребенка, угодила в сто одну переделку, но не утратила неиссякаемый оптимизм и бодрость духа. На чужбине она жила с каким-то инженером. Сумела при разводе оттяпать у него квартиру. Когда бежала на родину, прихватив два баула с вещами, в пути познакомилась с состоятельным нацменом и уже имела четкий план на будущее жизнеустройство.
"Вот непутевая! Вечно куда-нибудь вляпается!" — сокрушался старик, но дочь любил безоглядно, считал невезучей и жалел. Вера Матвеевна при кажущейся норовистости и грубости отца никогда не обижала, из каждого очередного романтического вояжа — с новым мужем или любовником — привозила гостинцы, особенно уважаемую стариком водочку.
Домой она возвращалась шумно и весело с целым ворохом новостей, слухов и сплетен. С утра до вечера трещала как сорока, разбрасывала вещи, гремела посудой, роняла тарелки, ложки, кружки, ругалась, смеялась, смолила одну сигарету за другой. В общем, дым коромыслом. Продолжалось это недолго. Через пару недель Вера Матвеевна исчезала. Исчезла она и на этот раз — «укатила на юга», оставив десятилетнюю дочь.
— На заработки подалась, — объяснял дед Матвей соседям. Но люди не верили, зло судачили, что зарабатывала она исключительно "передком", а укатила с очередным хахалем не то в Сочи, не то в Анталию.
— Ну что мне с тобой делать? — вздохнул дед Матвей, глядя мутными глазами на внучку и скребя пятерней в затылке. — Верка, лярва, вот отчубучила, зараза.