Она согласилась. Все равно дядька Иван уехал в город искать работу, а дед Матвей запил. Приняв с утра на грудь, он бегал по соседям обсуждать мировую политику, потом падал на диван и спал как убитый. Даже Дуська выказала зловредный характер — ни за что не хотела играть с фантиком, залезала в щель за шкафом и не высовывала носа.
В автобусе Сашке досталась "камчатка". Она сидела в конце салона, прижавшись к теплому, как радиатор, стеклу. За окном тянулись поля, голые рощи, заброшенные коровники, деревушки — бедные и обезлюженные, будто всех жителей выгнала из домов лютая беда. Лишь изредка попадалась одинокая старуха или старик на разбитом драндулете.
Город открылся с моста, перекинутого через флуоресцирующую ленту водохранилища. Правый берег, похожий на ощетиненного дикобраза, выставил колючий бок. Солнце брызгало в окна расплавленным металлом. Автобусы проскочили мостовую стрелу и врезались, притормаживая, в шумный транспортный поток. Дальше ехали рывками, подчиняясь общему движению. Город урчал и пыхтел.
Театр ошеломил Сашку. Настоящий дворец! Мраморные лестницы и колонны, многоярусные люстры, хрусталь, бронза зеркал. Она чувствовала робость, стеснение, будто кто-то следил за каждым ее движением. Широкая лестница не позволяла бежать, перепрыгивать ступеньки — шаги сами собой становились важными, степенными, внушительными. Высокий холл второго этажа с рядами круглых колонн, с ажурной лепниной потолка, держал величавую, царственную осанку и имел чопорный вид — не разрешал озорничать, шуметь и, вообще, вести себя неприлично.
Сашка с оторопью вошла в зрительный зал, опустилась в мягкое бархатное кресло, от волнения пересохло во рту. Изогнутые ряды балконов, как ступени гигантской лестницы, уходили вверх — казалось, в бесконечность. Приглушенный сиреневый свет, суровые тетечки-билетерши с программками, вся обстановка как бы обязывала, чтобы дети вели себя тихо и скромно. Это было необходимо для чего-то важного, что должно было вскоре произойти. То ли от того, что дети это понимали, то ли от того, что Янина Павловна все время шикала на них, но вели они себя на удивление сдержанно.
После третьего звонка свет начал гаснуть. Неожиданно глаза ослепил прозрачно-бирюзовый луч. Заиграла музыка, невесомо пробежала по рядам, взметнулась по балконной лестнице и несколько раз обернулась вокруг люстры. Ее лучистые хрусталики отозвались мелодичным перезвоном.
***
Дома Сашка разыграла свой спектакль. Носилась по комнатам, скакала мячиком. И дом вместе с ней — по-стариковски скрипел балками, стонал стропилами, громыхал ржавой крышей и хлопал ставнями.
Дед неуклюже сполз с дивана, ошалело уставился на внучку.
— Вот чумная, сдурела, что ли?
Тарзан был дома. Он вернулся еще днем. Вывалил на стол покупки — хлеб, две палки колбасы, консервы, кулек конфет ассорти и бутылку водки.
— Да ты толком все расскажи!
— А я и рассказываю, — кричала Сашка, растопырив пальцы. — Я и рассказываю! Появилась фея с волшебной палочкой — и раз!.. И все!
— Что-все-то?
— И стала Золушка красавицей-раскрасавицей. Села в золотую карету и поехала во дворец к принцу… Да! И еще у нее были хрустальные башмачки…
— Так значит, понравилась тебе сказка?
— Еще как! Я бы смотрела снова и тысячу раз снова! Если бы можно было… Это такое…такое счастье!..
***
Какое простое счастье, подумал Тарзан, а главное — дешевое, всего-то по цене одного билета. Он попытался припомнить свое счастье: было ли оно у него? Но не смог.
Может быть, в тюремной больнице? В то утро, когда узнал, что болезнь отпустила, что он будет жить и проживет, возможно, еще энное количество лет. Разве это не счастье? Новая жизнь, как сорванный банк в игре. Но тогда он ничего не почувствовал. Внутри было холодно и пусто. Его счастье, которое всякий блатной встретит как желанную женщину после долгой отсидки, застряло между прутьями решетки, повисело на ней и пропало. Интересно, на что оно похоже, на какого зверя? Может, на птицу, летящую так высоко, что ее ни за что не поймать? Или на рыбку с золотой чешуей, которая однажды, и то в сказке, угодила в невод к старику?
В юности он любил поиграть с судьбой «на слабо». В том было особое удовольствие в шаге от смерти почувствовать свое превосходство над дрожащей от страха плотью. Он помнил тот день, его солоновато-горький привкус крови, смешанной с землей, забившей глаза и рот. Помнил хруст ломающихся костей и глухие удары сапогами в грудь, в живот, в печень. Его били смертным боем. Он лежал, извиваясь червем, в грязи и собственной моче, и молил Бога о чуде. Единственный раз, когда он по-настоящему хотел жить. Они ушли, оставив его полумертвого, и он понял, что выжил. Тогда, пожалуй, он был счастлив. Хотя теперь после стольких лет поверить в то счастье, пропитанное кровью и страхом, было невозможно.