Все, что Сашка придумывала, ей нравилось. Но в жизни ничего не происходило и не менялось. Было легко и просто подойти и завести разговор с незнакомым пьяненьким мужичком, чтобы между делом выцыганить у него мелочь на мороженое. Или вызвать на разборку кого-нибудь из местной шпаны. На раз плюнуть! Все равно кого! Но подойти к Диме было нельзя! Нет, нет! Это совсем другое! Это не одно и то же!
Что же делать? Без Лебедевой, конечно, было бы намного проще. Ее кобылий хвост, за которым она так заботливо ухаживает, не маячил бы перед носом. Без нее все могло бы получиться. И Сашка задумывалась. И мысли к ней приходили темные, нехорошие.
***
Была суббота. Под ногами хлюпала грязь, оттаявшая после первых заморозков. Слева от дороги топорщил иглистые ветки кустарник, тянулись огороды, заброшенные участки, за ними — овраг с мутным ручьем, питавшимся стоками ближайших дворов. Справа, прижимаясь друг к другу, плотно в ряд стояли деревянные и кирпичные постройки: дома, сараи, курятники, гаражи, заборы.
Это был прямой, самый короткий путь от Октябрьской улицы, где жила Лиза, к его дому. Дима нагнулся, чтобы завязать шнурок. Снова зашагал, обходя схваченную льдом лужу. Перемахнул рытвину, сделал пару шагов и замер.
Сашка тоже остановилась. Она была в ста метрах позади и успела втиснуться в проем между домовой кирпичной кладкой и полусгнившим забором. Схоронилась.
Из ближайшего проулка выметнулись трое. Вожака она сразу узнала — Борзов из района консервного завода, крупный четырнадцатилетний подросток с широким, плоским, словно расплющенным лицом. Его дружки были помладше. Один — коротыш, нервный, дерганный, с желтым чубом, торчащим из-под вязаной шапочки. Другой — длинный, в камуфляжном бушлате, с дегенеративно отвисшей нижней губой.
— Эй, пацан, куда идешь? — зыкнул Борзов, нависая над Димой квадратной фигурой.
— Я?.. Домой иду.
— А за проход кто платить будет?
— Что? — не понял Дима.
Борзов презрительно сплюнул.
— Слышь, фраер, мне тут некогда лясы точить. Бабло гони. Понял, что говорю?
Его круглые пластмассовые глаза были похожи на акульи, чучело которой Дима видел однажды в краеведческом музее.
— Борзый, дай ты ему в пятак, чтобы быстрее соображал, — посоветовал коротыш. Он не мог устоять на месте и все время извивался, словно его кусали блохи. Тот, что в камуфляже, наоборот, выглядел сонным и ватным. Но именно он внушал настоящий ужас. Позже, прокручивая в памяти эту историю, Дима не мог вспомнить внешность ни Борзова, ни коротыша, а видел перед собой только этого в камуфляже, его нитевидный рот с пузырящейся в уголках желтовато-серой слюной.
Год назад, в Рязани, отец привел Диму в секцию тхэквондо. «Нужно закалять тело и волю», — сказал он, глядя на сына сверху вниз. Дима боготворил отца, но видел редко. Его воспитывали мама и бабушка. В женском окружении ему приходилось много раз доказывать — прежде всего самому себе, — что он не хлюпик, не тряпка и что-то из себя представляет. Ему случалось драться в честных поединках один на один с равным противником, после которых никто никогда не называл его трусом. Но Дима боялся. Ему всегда было страшно. Страшно не потому, что его ударят, расквасят нос или выбьют зуб. Боль его не пугала. Он боялся проиграть, не справиться, проявить слабость, опозориться, оказаться не тем, кем хотел выглядеть в глазах отца. Это было самым страшным. Этого он боялся больше всего на свете.
Сейчас ему мешала ответственность: мешала думать, а думать надо было быстро. Но не получалось. Мысли путались и вязли в голове. Тело сковывала усталость, как будто целый день на морозе он шагал по глубокому снегу, намучился и, оказавшись в тепле, размяк и обессилел. Дима понимал, что с ним что-то не так. Мысленно он приказывал себе собраться, вспомнить советы тренера, мобилизовать внутренние резервы, но руки не слушались, мышцы деревенели.
Борзов зарычал, схватил Диму за грудки и поднял кулак.
«Сгруппируйся, прими стойку», — пропищал в мозгу неуверенный голосок и тут же затих. Дима зажмурился и услышал, как учащенно колотится в груди его сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук…